Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов
И вот это сейчас переменится.
Впервые за всю историю этой армии солдат сможет носить крест, и я это понимал яснее всех тут. Свой собственный, не полковой и не общий, именной, за то, что сделал он сам. И никто не сможет его отнять или переписать на офицера.
Я понимал, что через несколько недель здесь случится событие, цену которому пока не знает никто, кроме меня. Я видел, во что этот крест вырастет за следующие сто лет и чем станет для людей, которым окажется дороже денег, а порой и жизни.
А потом мне в голову пришла вторая мысль, и от неё вся радость сошла разом.
Мои люди под него не подходят.
Я принялся считать.
Знак учреждается за храбрость против неприятеля, это ясно, это и в записке так, по словам Андрея. Храбрость в понимании всякого, кто станет составлять представления, есть штык, атака, отбитое орудие, спасённое знамя.
А теперь поглядим на моих.
Служитель из госпитальных, который ходил под картечью в Заборье и вынес на себе шестерых. Он не стрелял. Он таскал.
Мой возчик, развернувший подводу под огнём, когда всякий разумный человек гнал бы прочь.
Четверо, которых я поставил с ружьями за забором. Эти, положим, стреляли, и их представить можно.
А мой рябой фельдшер? Несколько суток не спал и распределял раненых. И от его вопросов зависело, кто нынче умрёт, а кто доживёт. За что ему награды представлять? За фонарь и за лист?
Подлекарь Степан, который трое суток вёл мой обоз и не потерял ни одного тяжёлого?
Носильщики, для которых я выдумал эту должность сам и которых по штату не существует вовсе, потому что нет такого звания в русской армии?
Вот где была проблема. И серьёзная.
И выходит у меня вот что. Государь заводит крест для тех, кто отличился неустрашимой храбростью. А про людей, которые под тем же огнём делают работу не менее нужную, в статуте не будет ни строки, потому что составлять его станут боевые генералы, а они про носильщиков не думали никогда и думать не станут.
Стало быть, драться мне предстоит ещё и за это.
Доказывать, что человек, вытащивший раненого из-под картечи, храбр не меньше того, кто идёт под тем же огнём со штыком. Что фельдшер, не спавший трое суток над сотней людей, отличился. Что носильщик, которого нет в штате, на самом деле существует.
— Михайло. — Андрей тронул меня за рукав. — Ты замёрз. Идём в дом.
— Иду.
Я пошёл, и уже в дверях остановился.
— Андрей. Мне понадобится текст этой записки. Или хоть пересказ, точный, со всеми словами. Достанешь?
Брат поглядел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то весёлое.
— Ты, я гляжу, уже придумал, куда её приспособить.
— Придумал.
* * *
На двор за Рогаткой я собрал всех на другой день, к полудню.
Пришли ко мне Штосс, Ртищев, Лемке, Мироныч, Шамшев и Порфирий Саввич, и рассаживались они в конторе так, как рассаживаются люди, знающие, что разговор будет долгим.
— Начну с дурного, — сказал я. — Школу я нынче не заведу.
— Это отчего же? — удивился Ртищев. — Вы про неё в письмах всю зиму толковали.
— Оттого, Антон Николаевич, что школа есть здание, жалованье, звание и бумага, а бумага пойдёт через два департамента и год. Год я ждать не стану. — Я оглядел их. — Мы начнём с другого конца. Мы сперва сделаем вещи, которых у армии нет, и заставим казну их купить. А как купит, пойдём и скажем: а теперь дайте нам людей, которых мы выучим этими вещами пользоваться.
Лемке одобрительно закивал мне из угла, потому что аптекарь и понимает, что сперва продают, а после объясняют.
— Вещей две, — сказал я. — Первая. Перевязочный пакет.
И разложил перед ними то, что придумал ещё в обозе и триста вёрст доводил в голове.
Как перевязывают в поле нынче, я насмотрелся. Фельдшер достаёт корпию из мешка немытыми руками, отрывает кусок холста от чего придётся и завязывает. Корпия лежала рядом с чем попало, холст побывал в грязи, а руки — на предыдущем раненом. И через три дня у человека гниёт то, что зажило бы за неделю.
А у нас будет вот что. Холст кипятим, сушим и режем на полосы. Корпию вывариваем и сушим отдельно. Складываем в одну укладку полосу холста в три аршина, корпию на самую рану и тесьму, заворачиваем в вощёную бумагу и зашиваем наглухо.
Один пакет на одного раненого, и носит его солдат у себя в ранце. Фельдшер надрывает по нитке, и внутри у него чистое, к которому после вываривания почти не прикасались.
— Много ли выйдет по цене? — немедленно спросил Порфирий Саввич.
— Считайте, Адам Васильевич. Холст, корпия, тесьма, бумага, вар и работа.
Лемке считал при мне минут пять, шевеля губами, и назвал цифру, от которой Ртищев присвистнул.
— Дёшево!
— Дёшево, — согласился я. — Оттого что дорого в нём одно: чтобы вязали и варили чисто. А это стоит не денег, это стоит порядка.
Вторая вещь пошла тяжелее.
— Носилки.
— Так носилки есть, — сказал Мироныч. — Две палки да рогожа.
— В том и беда, что две палки да рогожа. — Я встал и показал руками. — Слушайте, что я видел. Раненого с перебитой ногой несут на шинели, взявшись за углы. Шинель провисает, перебитая конечность болтается, и за полверсты кость успевает перетереть всё вокруг. Я десятками принимал тех, кому по дороге превращали простой перелом в тяжёлый.
Я объяснил, чего хочу. Два шеста, между ними парусина, натянутая на всю длину, чтобы не провисала. Поперечины на петлях, которые держат её в развороте и складываются. Ножки, чтобы не класть человека в грязь. Ремни, чтобы притянуть беспамятного, который сползает. И всё лёгкое, чтобы двое несли бегом и не выдыхались через сто шагов.
Шамшев слушал, сопел и наконец полез за карандашом.
— Поперечины на петлях, — проворчал он. — Ножки крестом. Сделаю. Только парусину, Михайло Алексеевич, я вам не сошью, это не по моей части.