Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Лечение я расписал простое, другого у нас нет. Покой и постель. Сухое тепло на поясницу, никаких банок и растираний, никакого насилия над больным местом. Питьё обильное, кружка за кружкой, потому что вымывать эту гадость нечем, кроме воды. Мочу собирать всякий день в отдельную склянку и глядеть, светлеет она или мутнеет. Жар мерить утром и вечером и писать в лист.

И первое, что я запретил, было то, к чему здесь тянутся раньше всего.

— Крови не пускать. Ни при каком жаре.

— А ежели жар пойдёт выше? — немедленно спросил Кологривов.

— Тем более не пускать. У него жар оттого, что внутри гниль, и кровь тут ни при чём. Отнимете кровь, отнимете и силы, которыми он эту гниль пересиливает. Дайте ему пить и дайте покой, и через неделю мы увидим, светлеет ли моча.

Кологривов пожевал губами.

— Записываю, что был против.

— Пишите, Ефрем Данилыч. Вы всегда пишете, а после сами же и хвалитесь, что я был прав.

Старик фыркнул, и Мейер засмеялся.

А уже на крыльце, когда мы расходились, Карл Фёдорович придержал меня.

— Голубчик. Эта ваша штука с ладонью. Сколько времени она занимает?

— Три секунды.

— Три секунды, — повторил он. — И этому можно выучить кого угодно?

— Фельдшера, сиделку, кого угодно. Тут нет ни учёности, ни хитрости. Приложил, стукнул, послушал, что скажет больной.

Мейер постоял, глядя куда-то мимо меня, и вдруг завёл руку себе за спину и стукнул кулаком по собственной пояснице.

— Карл Фёдорович!

— А я проверяю! — с достоинством отозвался Мейер. — На себе. Всякий новый приём надобно сперва испытать на себе, так учили ещё в Иене.

— В ваши годы, — сказал подошедший Кологривов, — это уже не испытание, а самоистязание. Идёмте, я вас доведу, пока вы себе чего не отбили.

* * *

Отец уезжал в Москву на пятый день.

Сани стояли у крыльца с рассвета, и в них уже уложили его дорожный сундук, а он всё ходил по дому мимо меня и отдавал последние распоряжения, которых у него никто не просил.

Я отдал ему три бумаги.

Первая была списком вопросов для московских свидетелей, сорок два пункта, писанные два вечера. Узнавал ли покойный людей и с какого времени начал путать имена. Сам ли считал деньги. Ездил ли в лавки и в церковь один. Подписывал ли что-нибудь в последний год, кроме завещания, и сохранились ли те бумаги. Менялся ли почерк.

— Тут главное, батюшка, чтобы спрашивали по порядку и записывали дословно, — сказал я. — Не пересказывали своими словами, а писали, что человек ответил. Иначе в суде это стоить не будет ничего.

— Андрей то же говорит, — кивнул отец. — Он мне своего писаря даёт.

Вторая бумага была письмом мужу Вареньки.

Его я написал по пунктам, потому что честному человеку в такой беде нужнее всего список того, чего делать нельзя. Не спорить со свидетелями и не уличать их прилюдно. Не искать своих свидетелей в ответ, потому что покупные свидетели против покупных дают судье повод махнуть рукой на обе стороны. Не подписывать мировой, какой бы выгодной она ни казалась. Собрать всё, что покойный писал и подписывал в последние два года, до последней расписки, и не показывать никому, кроме Андрея.

— Сурово пишешь, — заметил отец, прочтя.

— Сами же мне говорили, что муж Вареньки — человек хороший, батюшка. Хорошие люди в таких делах проигрывают первыми, потому что лезут объясняться. Потому всё подробно и расписал.

Третьим было письмо сестре Вареньке.

Вот над ним я просидел дольше, чем над рапортом Виллие о кампании.

Оно выходило то сухим, то фальшивым, и я порвал четыре начала, покуда не сообразил, в чём беда. Я пытался писать сестре, которой не помню. А писать надо было просто человеку, у которого беда и которому страшно.

В конце концов вышло коротко. Что я знаю о её деле от батюшки. Что дело ещё можно выиграть и что я объясню свой вывод при встрече. Что буду весной, к слушанию, и приеду свидетелем, а не гостем. И что пусть она не верит тем, кто станет говорить ей, что против таких людей ничего не сделаешь.

Запечатал и отдал отцу.

— Ей передашь сам, батюшка. Не через мужа.

— Отчего?

— Оттого, что ей сейчас нужнее письмо от брата, чем ещё одна бумага по делу её мужа.

Отец поглядел на меня и убрал письмо во внутренний карман, отдельно от прочих.

Павла я сдал Плетнёву со всеми наказами и с листом, где стояло по числам, когда снимать камень, как разминать, когда давать костыли и когда палку. Брат из нижней комнаты кричал, что его тут сдают, как мешок овса, и что он желает знать цену.

А потом отец вышел на крыльцо, и вот тут я задал вопрос, который носил в себе третий день.

— Батюшка. Скажите мне одну вещь.

— Говори.

— Отчего вы никогда не говорите о матушке?

Отец остановился на второй ступени.

Он молчал долго, глядя на сани, на возницу, на морозный пар над лошадьми, и я уже решил, что не ответит.

— А что о ней говорить, — сказал он наконец. — Здорова. Дом на ней. Варенькины дела на ней. Что ж я стану про неё рассказывать, как про чужую?

Он произнёс это так, что я понял. Для него вопрос был странный. Всё равно что спросить человека, отчего он не рассказывает о своей правой руке.

А потом он прибавил, глядя в сторону, и голос у него сделался другим.

— Я ей не писал.

— Как не писали?

— Про вас. Про войну. — Отец взялся за перила. — Как Павел отписал мне, что перевёлся в действующий полк, я ей того письма не показал. Сказал: по службе переведён, и всё. А после и про тебя узнал, что ты с инспектором к армии, и тоже смолчал. Всю зиму писал ей, что оба вы при местах и что дела идут.

Я стоял и глядел на него.

— Всю зиму?

— Всю. — Он всё так же смотрел в сторону. — А как пришли вести из-под Пултуска, я в Москве три ночи не спал и ходил в присутствие с утра, чтобы дома не сидеть.