Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Берег уходил медленно. Сначала ушли танкеры, потом краны, потом жёлтые дома с чёрными крышами. Дольше всех держались вышки, и уходили они прямо в воду: вышки стояли в море, на сваях, чёрные, как лес на болоте.
— Ишь, — сказал Сидоренко. — И в море добывают.
— Везде добывают, — сказал Колька. — Где есть.
Он смотрел на вышки и думал про Захара: в баке у Захара сейчас, наверное, бензин отсюда, вот из этих самых вышек. И у всех там, на фронте, бензин отсюда. А немец шёл сюда, на Кавказ, за вот этим, и не дошёл.
Не дошёл, потому что там был Сталинград. А в Сталинграде были они.
Колька посмотрел на роту, на пустых шофёров с поднятыми воротниками, на старые шинели, прожжённые у костров, и ничего не сказал. Такое не говорят.
Берег ушёл совсем, и стало море.
Справа море, слева море, сзади море, а спереди пароход, и за ним тоже море, серое, в барашках. Ветер дул с севера, в спину, холодный и солёный, и на губах от него оставалась соль.
Лукич сидел на передке кухни, держался за трубу и смотрел во все стороны по очереди, будто считал.
— Ни куста, — сказал он. — Ни столба. Ни деревни. Как тут дорогу знают?
— По компасу, — сказал Синицын. Он стоял у борта, прямой и радостный: на пароходе он не служил, но вырос на Волге, в Горьком. — И по звёздам.
— А днём?
— По солнцу.
— А если тучи?
— По компасу, — подумав, сказал Синицын.
Лукич посмотрел на него, потом на Кольку.
— У реки сколько берегов, Батя?
— Два.
— Два. На одном наши, на другом немцы. Или на обоих наши. Понятно. — Он махнул рукой на море. — А тут сколько?
— Ни одного, — подумав, сказал Колька. — Пока.
— Вот. — Лукич кивнул, довольный, как будто доказал. — Не на учёте оно. Море ваше.
Кравчук перегнулся через борт. Тошнить его не тошнило: он спустил на верёвке котелок, спускал долго, так что верёвки едва хватило, зачерпнул, вытащил и понюхал. Потом попробовал и пожевал усами, как дегустатор. Рота смотрела и ждала.
— Солона, — сказал Кравчук. — Трохи. Не дуже.
Он вылил воду за борт и обтёр усы.
— У Дніпрі м’якша, — сказал он.
— Это мы знаем, — сказал Петька.
— А тепер ще й з морем порівняв, — сказал Кравчук. — Тепер знаю точно.
Равиль стоял у кормы и смотрел назад, на след от винта, белый, длинный, уходивший на север.
— Там Волга, — сказал он, никому. — Волга сюда течёт. В это вот. Из Казани. Мимо Сталинграда. Сюда.
Колька подошёл и встал рядом.
— Значит, тут и казанская вода есть, — сказал он.
Равиль подумал и улыбнулся, впервые с Баладжар.
— И сталинградская, — сказал он. — И Генкина. Генка ж из Волги пил. С каски.
К вечеру Колька спустился к машине. Не надо было, никто не звал, но четыре часа он просидел на палубе, слушая её сквозь доски, спиной, подошвами, и больше не мог.
Старший механик был старик, русский, с астраханским говором, без одного пальца на левой. Он посмотрел на Колькину Звезду, на медаль, на руки, и на руки смотрел дольше.
— Шофёр? — спросил он.
— Шофёр.
— Стой тут. Ничего не трогай.
Колька стоял и ничего не трогал.
Машина была паровая, старая, вся в масле, в пару, в жаре. Шатуны, большие, медленные, блестящие, ходили вверх и вниз, как журавли на промыслах, только здесь они не кланялись, а работали.
Андрей таких машин не знал, видел только в музее, за стеклом, с табличкой. Пар он знал по книжкам, а вот стук знал по-настоящему. Стук везде одинаковый, и ровный стук значит «хорошо» на любом языке.
Стук был ровный. Почти.
Колька долго слушал, потом показал пальцем, не трогая.
— Вот этот. Левый. Вверху подстукивает.
Старик посмотрел на него долго, как дед Кондрат на Лукича.
— С двадцать восьмого года подстукивает, — сказал он. — Втулка. Мне её в двадцать восьмом в Астрахани точили. Криво точили. А другой нет. — Он пожевал губами. — Матросы не слышат. Капитан не слышит. А ты с палубы услышал.
— Из МТС я, — сказал Колька.
— Ну-ну, — сказал старик.
Больше он ничего не сказал, но чаю налил, из своего чайника, чёрного, с накипью. А когда Колька поднялся уходить, сказал ему в спину:
— Ночью дунет. Хазри. Своё всё привяжите. А то у прошлой команды полевая кухня за борт ушла. С кашей.
Дунуло за полночь.
Сначала Колька думал, что ничего страшного: пароход качало и днём, ровно, туда-сюда, как колыбель. Рота под это даже заснула на палубе, под брезентом, кучей, спина к спине, как в степи зимой.
Потом качать стало неровно: туда, сюда, туда-туда — и вниз.
Вниз было хуже всего. Пароход проваливался куда-то в яму вместе с палубой, с ротой, с Учётом, а живот оставался наверху и догонял потом.
Как на ухабе, подумал Колька, когда летишь в него на скорости и машина уже внизу, а ты ещё нет. Только ухаб бывает один, а тут они шли один за другим, без конца, и никто не сидел за рулём.
Ветер тонко и зло засвистел в снастях. На палубу полетела вода, не дождь, а море, сбоку, солёная, холодная, прямо под брезент.
Рота проснулась. Первым сломался Сидоренко: он сел, побелел, зелёным побелел, Колька даже в темноте видел, встал, дошёл до борта и повис.
— Несгораемый, — сказал Петька. Он держался за колесо кухни и тоже был не очень, но пока держался. — Непотопляемый. Теперь проверяют, неукачиваемый или нет.
Сидоренко обернулся, хотел ответить, но не успел.
— Нет, — сказал Кравчук. Он сидел, упёршись спиной в передок, с мокрыми усами. — Не витримав.
А через минуту не вытерпел Петька, за ним один из новеньких, с деревянных, а потом и все.
Впрочем, не все. Кравчук как сидел, так и сидел, и что ему там помогало, неизвестно, может, Днепр: на Днепре, говорил он потом, дубасы тоже качает. Равиль сидел белый, стиснув зубы, как на мотоцикле по стиральной доске. Синицын, горьковский, волжский, стоял, держась за ванту, и что-то пел себе под нос; Колька расслышал: «Раскинулось