Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Знаю я про отдачу, — буркнул Фомичёв, но хват повторил.
— Сцепление двойным. С паузой. Он так любит. Без паузы вторую не возьмёшь, хрустит. Задняя левая рессора. Коренной лист не родной. На морозе стремянки слабнут. Подтягивай. Крестовина на кардане новая. С разбитого ЗИСа. Хорошая. Тормоза…
Он осёкся. Про тормоза надо было говорить долго: про то, как Захар идёт на льду, как на броду держит берег, как на лежнёвке чувствует край. Всё это было не для Фомичёва и не для Саратова.
— Тормоза держат, — закончил Колька. — Если заранее.
Он закрыл капот и постоял, положив ладонь на железо. Железо было тёплое: днём мотор гоняли, потому что Гуськов хотел послушать.
Фомичёв посмотрел на эту ладонь и вдруг сказал другим голосом:
— Ты чего. Ты не бойся. Я его не угроблю. Я хлеб возил. Хлеб — он тоже… Его не уронишь.
— Знаю, — сказал Колька. — Потому и рассказываю.
Когда Фомичёв ушёл за документами, к платформе подошёл Стёпка. Подошёл не сразу: сначала постоял за соседней платформой, потом прошёлся вдоль, будто просто гуляет, и только потом залез наверх.
Колька сидел на подножке и смотрел, как солнце уходит за вышки. Вышки стояли чёрные, и журавли между ними кланялись: вверх, вниз.
Стёпка достал из-за пазухи немецкую коробку с мелом, ту, из блиндажа у Гумрака, открыл её и долго смотрел внутрь.
— Это ж Вале, — сказал Колька.
— Вале, — согласился Стёпка. — Одну палочку. Вале хватит. Она бы сама дала.
Он взял палочку, снял бумажку, поднял капот и полез под него с головой.
Колька не мешал. Стёпка вылез с руками в мелу, и палочка стала вдвое короче.
— Сам посмотри.
Колька посмотрел. На изнанке капота, по чёрной краске, было выведено крупно и с нажимом, по два раза каждая буква, чтобы гуще:
«ЗАХАР. ВЕРНИСЬ. АВТОРОТА».
У «Р» в «ЗАХАР» была петелька.
На дверце петельки уже не было: она стёрлась ещё зимой, а Колька не подновлял, потому что не он писал. А Стёпка, оказывается, помнил, как пишет Валя.
— Сотрут, — сказал Колька.
— Под капотом не сотрут. Туда никто не смотрит.
— Шофёр смотрит.
— Шофёр пусть читает, — упрямо сказал Стёпка. — Хороший шофёр прочитает и не сотрёт. А плохой и под капот не полезет.
Колька хотел сказать, что машины не возвращаются: их не отпускают в увольнение и им не пишут писем. Автобат уйдёт на север, рота за море, и между ними будет всё.
Андрей видел такие ЗИСы там, в той жизни, в лесах под Вязьмой, под Ржевом: без колёс, с берёзой сквозь кузов. И никто уже не знал, кто на них ездил и как их звали.
Ничего этого Колька не сказал.
— Петелька хорошая, — сказал он. — Как у неё.
Стёпка кивнул, закрыл коробку и сунул её за пазуху, к ключу. Потом закрыл капот, тихо, двумя руками, чтобы не хлопнуть.
— Мел — он мел, — сказал он. — Да, Батя?
— Мел.
С Учётом вышла история, и рано или поздно она должна была выйти. Из Сталинграда Лукич его вывез, договорился, а с кем и как, не рассказывал. Но там был эшелон, а тут был пароход.
Погрузкой на пароход ведал капитан Гаджиев, сухой, смуглый, с узкими усиками и с той вежливостью, о которую расшибаются лбом. Он приехал из порта на дрезине и список проверял сам, по фамилиям, водя по бумаге карандашом.
Люди сошлись: сорок три человека. Сошлась кухня, одна, с котлом. Сошлись кухонные лошади, две, румынские. Что в котле, Гаджиев не спросил, и Лукич потом говорил, что за одно это капитану многое можно простить.
Не сошёлся Учёт. Он стоял у пакгауза, двугорбый, косматый, и жевал фанеру, ту самую, с окна. Лукич дважды отбирал и дважды ругался, а Учёт смотрел на Лукича сверху вниз и жевал дальше.
— Это что? — спросил Гаджиев.
— Верблюд, товарищ капитан, — доложил Синицын.
— Я вижу, что верблюд. Чей?
Вопрос, чей Учёт, в роте не обсуждали: Учёт был свой, и этого хватало.
— Ротный, — сказал Синицын.
— В штате автороты верблюд не положен, — вежливо сказал Гаджиев. — На судне каждое место по ведомости. Не возьму.
— Он мало займёт, — сказал Синицын и тут же понял, что сказал глупость. Учёт занимал много, больше кухни.
— Сдайте местным, — посоветовал Гаджиев. — Тут верблюдам рады.
Стёпка стоял в стороне, побелевший, с ключом в кулаке.
Тогда вперёд вышел Лукич. Спорить он не стал, а сказал:
— Товарищ капитан. Чаю не желаете? С дороги.
Гаджиев удивился, глянул на часы, потом на ветер. Ветер дул пятые сутки.
— Разве что с дороги, — сказал он.
Ушли в будку стрелочника, где была печка. Лукич нёс под мышкой чайник и что-то в газете. Колька видел, как он сегодня утром брился, пришивал подворотничок, доставал кисет, и тогда не понял зачем. Теперь понял.
Из трубы будки пошёл дым. Сидели час, потом больше.
Синицын ходил вдоль пакгауза, как часовой.
— О чём они там? — спросил он.
— О жизни, — сказал Колька.
— Целый час?
— Жизнь длинная.
Колька знал, о чём: о погоде, о ветре, который пятые сутки, о том, где у капитана сыновья, где братья, откуда он родом. Про лошадей, про баранов, про то, что у Лукича в селе был фельдфебель в погонах, а теперь Лукич сам в погонах. Про что угодно, только не про Учёта. Дед Кондрат бы одобрил.
Кравчук сидел на ящике, курил и смотрел на будку.
— Як Лукич чай п’є, — сказал он, — то вже не про чай мова.
Наконец дверь будки открылась. Вышел Гаджиев, с красными от печки щеками, задумчивый, за ним Лукич, и оба постояли у будки.
И тут Лукич обернулся и посмотрел на Учёта, как будто что-то вспомнил.
— А верблюда нашего, товарищ капитан, — сказал он, — тут, стало быть, оставлять?
Гаджиев посмотрел на Учёта. Учёт перестал жевать и посмотрел на Гаджиева. Что-то между ними произошло, но никто не понял что.
— Отец у меня в Шемахе таких держал, — сказал Гаджиев неизвестно кому. — Только одногорбых.
Потом он достал из планшета ведомость, приложил её к стене будки, подумал, дописал одну строчку и отдал Синицыну. И уехал на своей