Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Синицын прочитал, покраснел и протянул ведомость Кольке.
В ведомости, в разделе «Кухня», после котла, двух термосов и лошадей в количестве двух голов, стояло аккуратное, вписанное карандашом:
«Единица тягловая, запасная — 1 (одна)».
— Это он? — спросил Колька.
— Он, — сказал Лукич.
— Запасная?
— А то нет. Лошадей две. А в Персии горы. Лошадь в гору кухню не втащит. А этот втащит. — Лукич помолчал. — Это не я придумал. Это капитан придумал. Я только чай наливал.
Стёпка подошёл и прочитал через Колькино плечо, два раза, шевеля губами.
— Его теперь не отдадут?
— Теперь не отдадут, — сказал Лукич. — Теперь он по бумаге. Теперь его списывать надо. А списывать у нас никто не любит.
— Значит, он теперь на учёте?
Лукич задумался, потому что вопрос был серьёзный.
— По бумаге — на учёте, — сказал он. — Чтоб на пароход пустили. А по-людски — нет. По-людски он наш. Это разные вещи, Степан. Запомни.
Стёпка кивнул, подошёл к Учёту, отобрал у него остатки фанеры и прижался лбом к косматому боку.
Учёт подумал и плюнул, но не в Стёпку, а вслед дрезине.
— Не любит он начальство, — сказал Сидоренко.
— Всё он любит, — сказал Лукич. — Это он благодарит. По-своему.
Вечером, у печки, Колька спросил:
— А в газете что было?
— Мыло, — сказал Лукич. — Два куска.
— Взял?
— Не взял. — Лукич потрогал за пазухой, там, где лежала пуговица. — Я ему и не давал. Достал только. Положил на стол. Он посмотрел. И я убрал.
— Зачем тогда нёс?
— Чтоб видел, что могу. — Лукич подумал. — Мыло то же, Батя. Разговор другой.
Автобат уходил на рассвете. Машины свели с платформ ещё затемно, по сходням, одну за другой. Сводили шофёры автобата, а ротных к рулю не пустили: акт подписан, машина чужая.
Колька стоял внизу и смотрел, как сводят Захара.
Фомичёв сводил аккуратно, на первой, без газа. Перед сходнями он остановился, вылез, посмотрел, как стоят колёса, и только потом поехал.
Правильно, подумал Колька. Хлеб не уронишь.
Рота стояла у пакгауза. Никто её не строил, встали сами: Синицын с краю, Лукич у кухни, Учёт за кухней.
Кравчук не стоял, а сидел на ящике. С вечера он долго ходил вокруг Хаты и стучал по борту там, где не хватало доски, как стучат в дверь, когда уходят из дома.
Равиль стоял в стороне. Мотоциклы увезли ещё вчера на грузовике, все шесть и седьмой, разобранный, по коляскам. Перед погрузкой Равиль молча протёр каждому бак рукавом, а тот, на котором ездил Генка, протёр два раза.
Сидоренко хотел пошутить, что вот, первый раз отдаёт машину целую, не горелую, но шутка не пошла, и он замолчал.
Колонна выстроилась на дороге вдоль путей: тринадцать машин, все свои.
Колька знал каждую по звуку, по тому, как берёт с места. Вон Хата Кравчука. Вон Петькин «Фриц»: чужой шофёр вёл его и тормозил не вовремя, и Петька смотрел на это и морщился. Вон ЗИС Сидоренко, чужой, брошенный когда-то на спуске и ставший своим. Вон четыре новых, деревянных, с одной фарой, и сосна на их кабинах за зиму потемнела.
Захар стоял в середине, серый, с зелёными пятнами, без бруса за кабиной. Без бруса он был какой-то не такой, выше и тоньше, как человек без шапки.
Тронулась голова колонны, за ней вторая машина, третья.
Захар дёрнулся и чуть не заглох. Колька услышал и сжал зубы.
Но Фомичёв поймал газ, и Захар пошёл ровно, на первой. Потом короткая пауза, двойной выжим, вторая, и он не хрустнул.
Запомнил, подумал Колька.
Колонна медленно шла мимо пакгауза. Ветер с моря нёс от неё выхлоп, родной, бензиновый, после мазута почти сладкий.
Шофёры автобата смотрели прямо перед собой: им эти люди у пакгауза были никто.
Захар прошёл мимо. Колька смотрел на дверцу, на белое «ЗАХАР», на «Р» без петельки, на дырку в «А».
Дырка смотрела назад: на пакгауз, на роту, на него. Смотрела и смотрела, пока колонна не дошла до водокачки и не свернула за неё.
Потом стало пусто. В тупике стояли платформы без машин, и ветер гонял по ним солому.
Колька посмотрел на свои руки. Руки не знали, куда деться. Правая сама потянулась вниз и вбок, туда, где у Захара рычаг, но рычага не было, был воздух.
И был карман. Рука нашла его сама, а в кармане ручку, Дуськину, которая туда не влезала: гладкий конец, чёрный конец.
Как тогда, зимой сорок первого, когда Дуська сгорела, а он ехал пассажиром и держал ручку на коленях обеими руками, просто чтобы было что держать.
С тех пор он ни разу не оставался без машины. Теперь остался.
— Ну, — сказал Лукич.
Он стоял рядом, смотрел на водокачку и загибал пальцы, считая вслух и ни к кому не обращаясь.
— Людей — все. Кухня — одна. Лошадей — две. Единица тягловая запасная — одна. Брус. Трос. Бочка. Домкрат. Сапог. — Он помолчал. — Машин — ноль.
Пальцы у него кончились, а ноль загнуть было не видно как.
— Сколько считаю, Батя, — сказал он. — Такого не было. Люди есть, а машин нет. Обычно наоборот.
— Будут машины, — сказал Синицын.
— Будут, — согласился Лукич. — Американские. По бумаге наши. А по-людски ещё посмотрим.
Стёпка стоял рядом с Колькой и смотрел на водокачку: губы сжаты, глаза сухие, ключ в кулаке. Плакать он не стал. Колька видел, что и не станет, и от этого было только хуже.
— Вернётся? — спросил Стёпка, не поворачивая головы.
Колька мог сказать правду. Правда была простая: машина ушла, и всё.
— Ты ж написал, — сказал он. — Под капотом. Хороший шофёр прочитает.
— А если плохой?
— Плохому Захар сам не дастся. Ты его знаешь.
— Знаю, — подумав, сказал Стёпка.
Этого ему хватило. Над вышками поднималось солнце, красное, мутное от песка, и журавли кланялись ему: вверх, вниз.
За водокачкой ещё было слышно мотор, один, глуше остальных. На подъёме он чуть просел: третья свеча.
Потом и его не стало слышно.
— Пошли, — сказал Колька. — Котёл стеречь. Он у нас нынче тяжёлый.
Глава 2
Пароход ждали три недели.
Три недели рота просидела в пакгаузе без машин, а