Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Кольку не тошнило, и сам он не знал почему. Колькино тело моря не видало, зато Андреева голова видала, наверное, они договорились. Или тело просто устало бояться за два года, и на море страха у него уже не осталось.
Лукича тошнило. Он лежал у кухни на боку, сжавшись, круглый, как диск от ДП, ушанку потерял, лицо серое, мокрое. С каждой ямой он закрывал глаза и что-то бормотал.
Колька ползком добрался до него, лёг рядом и прислушался. Лукич считал.
— Людей — все… — бормотал он. — Кухня — одна… Лошадей… — яма — лошадей две…
— Лукич.
— Батя, — сказал Лукич, открыв один глаз. — Сколько ещё?
— До утра.
— А утро когда?
— Скоро.
Колька врал: до утра было ещё часов пять.
Лукич закрыл глаз, пароход провалился, и Лукич застонал.
— Вот потому, — сказал он сквозь зубы. — Потому и не на учёте. Его ж не сосчитаешь. Оно ж не стоит. У него всё время другое количество.
Он помолчал и вдруг крепко ухватил Кольку за рукав.
— Море не на учёте, Батя, — сказал он. — Ты знаешь. Доплывём?
Колька знал. То есть не знал: про этот пароход в книжках не писали. Но тело верило старику с втулкой двадцать восьмого года, а такие не тонут.
— Доплывём, — сказал он.
— Ну вот, — сказал Лукич и отпустил рукав. — Ну вот. Значит, правильно знаешь.
И снова забормотал своё: людей — все, кухня — одна.
Стёпки под брезентом не было. Колька нашёл его за кухней.
Учёт стоял там, где его с вечера привязали, у кнехта. Лошади легли, повар их уложил и сам лёг между ними, а Учёт не лёг. Он стоял, широко расставив все четыре ноги, как сошки. Палуба ходила под ним, а он качался вместе с палубой, горбы туда, горбы сюда, и не падал.
Стёпка, мокрый с головы до ног, стоял рядом, держался за шерсть обеими руками и уткнулся лицом в бок.
— Стёпа.
— А?
— Под брезент иди.
— Там качает, — не оборачиваясь, сказал Стёпка. — А тут не качает. Тут он качает. Это другое.
Колька подумал и понял. Учёт качался не с морем, а сам по себе, как в степи на ходу, ровно, по-верблюжьи. И если держаться за него и смотреть в шерсть, а не на море, то было как в степи: идёшь рядом с верблюдом, и всё.
Колька постоял, потом взялся за шерсть с другой стороны. Учёт повернул голову, посмотрел на Кольку сверху и не плюнул.
Это было впервые.
Кухня сорвалась в четыре.
Колька сначала услышал, потом увидел. Звук был как выстрел, сухой и короткий: лопнула матросская верёвка, которой кухню с вечера привязали к фальшборту, одна-единственная, рассчитанная на тихое море.
Пароход лёг на бок. И кухня поехала, на своих колёсах, по мокрой палубе, небыстро, с достоинством, как тогда Петькин Фриц в болото: котёл, труба, дышло, тонна железа поперёк палубы. Прямо на лошадей.
Лошади лежали у противоположного борта, а между ними в тулупе спал повар, который, кажется, вообще не заметил, что шторм.
Колька полетел не думая, руки всё сделали сами, как всегда. Он вцепился в дышло, ноги поехали по мокрым доскам, и кухня потащила его за собой, как лошадь тащит мальчишку, который не отпускает узду. Рядом вцепился Равиль, а с другой стороны, за колесо, Кравчук.
Пароход пошёл обратно, и кухня остановилась в двух шагах от лошадей, подумала и поехала назад, вместе с ними тремя. А сзади был Учёт.
— Стёпка! — заорал Колька. — Уводи!
Увести Учёта было некуда, он был привязан. Стёпка дёрнул узел, но мокрый узел только затянулся; Стёпка дёрнул ещё раз и встал перед Учётом, расставив руки.
Дурак, подумал Колька и упёрся пятками в палубу, хотя упереться было не во что: доски мокрые, скользкие, в соли.
Кухня остановилась в метре от Стёпки. Сама: пароход передумал.
Стёпка стоял, расставив руки, а у него за спиной Учёт смотрел на кухню поверх Стёпкиной ушанки и жевал.
— Трос! — крикнул Колька. — Петька! Трос!
Петька висел на борту, зелёный, но полез на четвереньках к брезенту, под которым лежало Лукичево имущество, и вытащил трос, Митяев, чёрный, с петлёй. Обратно он пополз с тросом через плечо, кольцами, правильно. Как на лежнёвке, подумал Колька. Сам, без команды.
Петлю Колька накинул на ось, другой конец Равиль унёс к кнехту, обнёс два раза и сел на него. Трос натянулся, загудел и удержал. Кухня дёрнулась и встала.
Вот тут и пополз Лукич.
Откуда у него взялось, Колька не понял. Минуту назад он лежал зелёный и считал лошадей, а теперь быстро полз к кухне на локтях, без ушанки. Дополз, поднялся и лёг на котёл сверху, животом, обняв крышку руками.
— Котёл! — хрипел он. — Котёл держи!
— Держу, — сказал Колька.
— Крышка! Защёлка! Защёлка слабая!
Защёлка была слабая. Это Колька знал, и вся рота знала: когда кухню трясло на ухабах, крышка подпрыгивала, каша вылетала на дорогу, и повар ругался.
Только сейчас в котле была не каша.
Из-за борта выглянул Сидоренко, серый и мокрый.
— Чего он? — слабо спросил он.
— Пшено, — сказал Колька. — Пайка на неделю.
— А-а, — сказал Сидоренко и повис обратно: пшено его сейчас не интересовало.
Трос держал, но трос был один. Кухня ходила на нём, как собака на цепи, влево, вправо, с рывком, и каждый рывок бил, как кувалдой, по оси, по кнехту, по Равилю.
Надо было крест.
Колька это уже делал год назад, под Можайском, когда грузились в эшелон: колодки под колёса и четыре растяжки проволокой к бортам, крест-накрест. Тогда держало. На железной дороге тоже качает, поменьше, но тоже.
— Проволока! — крикнул Колька. — Лукич! Проволока где?
— Под брезентом, — не открывая глаз, сказал Лукич с котла. — Моток. Слева. Под сапогом.
Под сапогом нашёлся моток, а с ним и брус.
Брус Колька упёр в колёса, под оба сразу, поперёк, как колодку. Дуськин брус был длинный, нарощенный, и его как раз хватило: чёрная половина легла под левое колесо, светлая под правое.
Потом пошла проволока: от оси к кнехту, от оси к рыму фальшборта, от дышла к кнехту, от дышла к люку, крест-накрест. Кравчук держал, Колька мотал, пальцы в соли не гнулись, а проволока резала.
Но