Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Марта посмотрела на меня. Я видел, как она решала: верить или нет. Потом отвернулась к окну.

— Я должна хотя бы посмотреть.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься здесь, со своим отцом, а мы сходим.

— Мы? — Тарасов приподнял голос.

— Все мы!

— И пленные тоже?

Я обернулся, посмотрел на сжатые кулаки Миши и понял: если я сейчас ничего не предприму, у нас будет масса проблем. Поэтому сделал пару шагов в его сторону, оттолкнул его к стене и прошипел на ухо:

— А ты что, не понимаешь ничего? Если мы оставим их здесь, с Мартой, кто-то из этих ублюдков — прирежет её. Понимаешь?

— Мы можем…

— Нет, мы не можем, — перебил я его. — Ладно, если они сами ничего не предпримут, а если, пока нас не будет, сюда нагрянет патруль? Который и так в любое время может прийти. Они её повесят нахер!

— Стас, я…

— Молчи, — более грубо сказал я. — Я не верю ни одному из этих псов. Убил бы каждого, да каждый полезен по-своему. А теперь сам посуди: до мастерской всего два огорода. С этими четырьмя ублюдками мы дойдём до неё за пять минут и при этом не попадёмся на глаза. Есть пути обхода. И если всё хорошо, мы будем знать, сможем ли мы выйти с ними, — кивнул на Марту. — Или нет. Но оставлять их здесь — ни в коем случае!

Тарасов посмотрел на меня так, будто я предложил ему переодеться в балетную пачку и сплясать на комендатуре. Потом посмотрел на пленных — Шварца, связанного, с кляпом; Краузе, раненого, бледного; Рота, который стоял у стены и, кажется, снова считал что-то на пальцах здоровой руки; Келлера, который трясся.

— Четверо пленных, трое вооружённых, — загнул Тарасов. — Через два огорода, мимо немецкого патруля, в мастерскую, где уже стоит немецкий ефрейтор. Стас, ты серьёзно?

— Серьёзней некуда, Миша. Сидоров — на Рота. Тарасов — на Шварца. Краузе и Келлер идут сами. Связанные руки Келлера — под одеждой. Краузе хромает — это даже к лицу: раненый обер-лейтенант возвращается с инспекции. Марта, — я повернулся к ней, — мы идём к Рымше. Если вернёмся — уходим на подводах. Если нет…

— Я не буду ждать, — она сказала это ровно, без эмоций. — Я знаю, что делать, и я пойду с вами!

Юзеф, её отец, появился в дверном проёме горницы. Он был невысоким, сухим старичком, с длинной седой бородой и руками, которые привыкли держать стамеску и рубанок. Он молча посмотрел на меня, на пленных, на дочь. Потом кивнул — один раз, коротко — и вернулся в сени.

Марта подхватила уже собранный узел. Юзеф остался в доме — с машинкой. Если Рымша согласится, вернёмся за ним и машинкой через сад.

— Слушаем меня сюда, господа фрицы, — начал я на немецком, обращаясь к пленным. — Если хоть одна сука… попытается сбежать сейчас, когда мы пойдём, или позвать на помощь, все четверо слягут в яме. Я не стану даже церемониться. Один тявкнул — все трупы.

— Мы и так, — оживился Рот. — Почти трупы.

— Почти, — кивнул я. — Но у вас есть шанс выжить и вернуться в свои дома, — тут я врал.

В общем, меня вроде как все поняли. Через минуту мы вышли через сад. Я шёл первым, за мной Сидоров с Ротом, потом Тарасов, который вёл Шварца на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал следом, придерживая Келлера за локоть. Келлер не сопротивлялся, он давно перестал сопротивляться чему бы то ни было.

Между нашим забором и мастерской Рымши лежали два огорода. Заброшенные, заросшие лебедой по пояс. Я шёл первым, раздвигая стебли руками, и чувствовал, как колючие семена цепляются к немецкому кителю. За мной — вереница людей в чужой форме, с чужими документами, с чужими лицами. Тело помнило этот путь: Стас бегал тут мальчишкой, лазил через заборы, дрался с соседскими пацанами за яблоки. Теперь он вёл группу захвата через те же огороды, и единственное, что связывало то время с этим, — грязь на коленях.

У стены мастерской я остановил всех, разумеется, молча. Одним жестом — поднял кулак вверх, и все замерли.

— Тарасов, — я говорил шёпотом. — Шварца отведи к стене и опусти ему башку. Если эта тварь рванёт — нож по глотке. Только специально не режь, этот ублюдок нужен нам живым, пока что.

Миша кивнул, затем усадил Шварца у кирпичной кладки, спиной к забору, и схватил его за волосы, опуская башку вниз. Келлера посадили рядом. Краузе остался стоять, привалившись к стене: его раненая нога не позволяла сидеть на корточках.

— Сидоров, — я повернулся к ефрейтору. — Этот, — кивнул на Рота. — Твой. Дёрнется, убивай.

— Как всегда, — буркнул Гена.

Я кивнул Марте, и мы двинулись к задней двери мастерской. Дверь была деревянной, с петлями, покрытыми ржавчиной. Я толкнул её, невольно съежился от скрипа… и тут Марта проскочила вперёд, я даже матюгнуться не успел. Но и удерживать её я тоже не мог.

В мастерской пахло деревом, стружкой, дёгтем и конским потом. Пол был усыпан стружкой, опилками и обрезками железа. У дальней стены стояли три подводы: две — готовые, одна — с вывешенным передком и снятым передним колесом. Возле неё, на расстеленной мешковине, лежали колесо, шпонка, гайка и молоток. Под навесом за воротами переступали три лошади: две уже в упряжи, третья привязана к столбу.

Антон Рымша стоял посреди мастерской. Он был широкоплечим мужиком, одетым в кожаный фартук поверх засученной рубахи. Лицо у него было как у кузнеца — крупное, жёсткое, шея — как у быка, не иначе! И он…

Реально спорил с немецким ефрейтором, который стоял у ворот и тыкал пальцем в подводы.

— Drei Wagen! Jetzt! — ефрейтор повторял это уже, судя по всему, не в первый раз. — Jetzt, versteht ihr?

Рымша отвечал по-польски, медленно, с расстановкой, будто разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

— Пане офицер, я не могу поставить колесо на сломанную ось. Её нужно сменить, потом посадить колесо, забить шпонку и затянуть гайку.

— …

— На это у меня уйдёт час, а может, и больше! — Он злился, очень сильно злился. — Если я сейчас поставлю колесо на эту ерунду, оно отвалится на первой версте, и ваша подвода перевернётся вместе с грузом! И тогда виноват буду я, пан офицер! А мне оно надо⁈

Ефрейтор побагровел. Он схватился за карабин и сделал шаг вперёд, но Рымша даже не отступил. Он наклонился, поднял с мешковины молоток и