Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим
— Стас? — переспросила она.
— Я, — кивнул я. — Впусти, побыстрее!
Она открыла дверь шире, и я шагнул через порог. Первым делом я увидел кухню. Она была почти такой, какой Ковальчик помнил: печь, стол, лавка, шкаф с посудой. Только занавески — другие. И на столе было то, от чего у меня… волосы дыбом встали. Там лежали серые немецкие мундиры, разложенные в ряд, с отпоротыми подкладками. Рядом лежали нитки, иголки, катушки, ножницы. И… огромная швейная машинка. Марта увидела немцев за моей спиной и отшатнулась. Она схватила доску и попыталась снова заложить дверь.
— Стас, нет! — она замотала головой. — Ты… с кем ты?
— Эти уроды со мной, пленные… не надо бояться!
— Пленные? — она перевела взгляд с Краузе на Шварца, с Шварца на Рота, с Рота на Келлера. Я понимал, что она чувствовала: вчера у неё были немцы, которые забирали, и сегодня — немцы, которые пришли снова.
— Марта, — я взял её за плечо. — Пожалуйста, услышь меня. Это я, Стас. Я не обманываю!
Она смотрела на меня и прищурилась. Тут не нужно было быть провидцем, чтобы понять: того меня, которого она знала, уже нет. Ибо тело прошло через многое.
— Боже, — она выпустила доску. — Стас… какой ты…
— Потом, — я мягко отодвинул её от двери. — Потом поговорим. Впусти нас!
Марта отступила. Я махнул рукой и ввёл Шварца. Следом Тарасов провёл Келлера. За ним — Сидоров с Краузе. Рот вошёл сам, молча, и стал у стены.
Краузе не смог пройти, швейная машинка стояла на проходе… она была тяжёлая, чугунная, на массивном основании, и Краузе с его раненой ногой просто не мог перешагнуть.
— Марта, — я повернулся к ней. — Машинку нужно отодвинуть. Поможешь?
Она посмотрела на меня так, будто я попросил её поджечь дом. Машинка была её жизнью — работой, едой, способом выжить.
— Стас, это… я не могу. Я…
— Да боже, просто передвинуть, я ж не забираю её!
Я подхватил тяжёлое основание обеими руками и потянул вбок. Марта схватила машинку с другой стороны, и мы отодвинули её к стене. После чего проход освободился.
Я успел только отпустить основание, как кашель согнул меня пополам. На рукаве осталась розоватая полоса. Я вытер рот, выпрямился и махнул Сидорову.
Сидоров провёл Краузе, усадил его на лавку. Тот вытянул ногу и откинулся к стене, закрыл глаза. Шварца усадили в углу. Тарасов проверил верёвки, затянул кляп плотнее и сел рядом. Келлера опустили рядом с Краузе. Рот остался у двери.
Разговаривать приходилось вполголоса. За окном, на улице, двигались солдаты, мы слышали шаги, обрывки команд, лязг карабинов. Головной дозор резервной группы шёл по нашей улице.
Марта стояла у печи и смотрела на нас.
— Марта, — я старался говорить ровно, выдирая из памяти обрывки воспоминаний бывшего владельца тела. — Ты живёшь с отцом, верно?
— С отцом, — она кивнула. — Юзеф. Он в подполе. Прячется, когда по улице идут солдаты.
— Сколько вы тут?
— С самого начала… почти… ты же видел наш дом?
Я задумался и вспомнил: да, в первый день войны, когда я возвращался за дедушкой и сестрой, их дом был… в печальном состоянии. Его тупо разбомбили.
— В общем… мы недолго блуждали… твой дом пустовал… мы видели, как ты ушёл… поэтому перенесли машинку и поселились. Ждали, когда ты вернёшься.
— Я вернулся.
— Вижу, — она обвела взглядом кухню, немцев, меня. — Только не таким я тебя представляла.
— Каким?
— Без немцев, — она сказала это просто и жёстко.
Я не стал спорить. Она имела право на каждое слово. Я был хозяином этого дома, который ушёл и не вернулся вовремя, и она жила в его стенах, чинила чужие мундиры, кормила отца и ждала. Хозяин пришёл и привёл четырёх немцев.
— Они уйдут, — сказал я. — Все уйдут. Но мне нужно немного времени.
— Сколько?
— Полчаса. Может, меньше.
Она посмотрела на мундиры на столе, на нитки, на машинку у стены. Потом — на дверь, за которой ходили солдаты.
— Если они найдут тут пленного офицера, — она кивнула на Шварца, — оправдываться будет некому. Ни тебе, ни мне.
— Понимаю.
— Тогда пусть твои вооружённые уходят через заднюю сторону. Через сад. Там калитка, выходит в переулок. Если патруль найдёт их здесь — нам конец.
— Согласен, — я кивнул. — Уходим через сад. Но сначала — вода и место, где можно перевязать Краузе. Тарасов, проверь задний выход.
Тарасов встал, бросил взгляд на Шварца — проверил кляп, узлы — и вышел через дверь в сени. Я слышал его шаги: сначала по доскам, потом по земле.
Вернулся он через минуту.
— Калитка открывается. За ней переулок, пока пусто.
Я оставил его в кухне с Ротом, Шварцем и Келлером, а Сидоров помог Краузе перебраться в горницу и усадил у стены.
Марта налила воду в жестяную кружку и поставила на стол.
— Пей, — сказала она. — Ты выглядишь хуже, чем твой пленник.
Горница была маленькая, с одним окном, заколоченным досками снаружи. Ковальчик помнил: отец забил его после того, как в окно бросили камень. С тех пор в горнице всегда стоял полумрак.
Сидоров разложил на полу то, что вынес из комендатуры. Он делал это молча, аккуратно, лист за листом. Я сел рядом и начал разбирать.
Среди того, что мы забрали, была масса всего интересного, но я… зациклился только на одном документе: на журнале Шварца, в который он вписывал данные по квадратам, постам и патрулям.
Я раскрыл журнал. У Шварца был очень аккуратный почерк, так что с моими познаниями письменного немецкого проблем не было. Не было этих тупых букв, которые написаны были через жопу, и хрен бы…
— Так, приведи Келлера, — велел я Сидорову после пяти минут изучения.
Вскоре радист опустился на пол, привалившись к стене, и смотрел на журнал молча.
— Келлер, — я перешёл на немецкий. — Сегодняшняя суточная таблица где?
— Осталась в аппаратной, — ответил он без запинки. — Вы бросили её в огонь вместе с шифровальными блокнотами.
— А завтрашняя?
— В железном ящике.
— Который я сжёг.
— Да, — он опустил взгляд.
— Значит, от имени Шварца мы больше ничего не передадим?
— Из этого поста — нет. Без таблицы и контрольных листов И-3 не примет передачу.
Я закрыл журнал. Приказ выполнен — отмена подтверждена, авианалёт отменён. Журнал Шварца содержал данные по всем постам, маршрутам и системе связи. Это был чертёж вражеской машины, и каждый лист в нём стоил дорого.
— Сложи обратно, — я протянул журнал