Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Нету такого, — сразу сказал рыжий.
— Есть, — сказал Стёпка. — Его сестра ищет.
— Какая ещё сестра.
— Валентина. Регулировщица. С флажками. Хромает на правую, её у Калача ранило, на Дону. Жёлтый флажок держит выше, чем по уставу. И ругается.
Рыжий засмеялся, но никто его не поддержал. Мальчишка со штыком смотрел на Стёпку, и глаза у него наконец остановились.
— Врёшь, — сказал он. Голос у него был сиплый, сломанный, наполовину мальчишеский, наполовину уже нет. — У Лаптева сестру убили. Ещё в сорок первом. Немцы говорили, всех наших на Днепре побили, всех до одного.
— Не убили, — сказал Стёпка. — Немцы врут.
— А ты не врёшь?
Стёпка подумал, и Колька видел, как он думает: не о том, что сказать, а о том, что такого можно сказать, чего не выдумаешь. Потом он подобрал с земли уголёк, повернулся к стене с «ГАСТРОНОМом» и написал под ним, крупно, на всю ширину плеча, одну букву, не свою, а чужую, которую видел на дверце Захара сто раз: «З», с длинным хвостиком внизу, завитым влево. А рядом «Р», с петелькой наверху, круглой, как бантик.
— Вот так она пишет, — сказал Стёпка. — Мелом. На нашей машине. У неё мел есть, целая коробка, это я ей отдал.
Мальчишка со штыком встал.
Он встал медленно, не сводя глаз со стены, подошёл и посмотрел на буквы вблизи, как смотрят на что-то, что потеряли давно и уже не искали. Протянул руку и тронул петельку на «Р» пальцем, и уголь размазался.
— Ей за неё четвёрки ставили, — сказал он, не поворачиваясь. — За петельку. Анна Петровна говорила: пропись не мантилька, Лаптева, бантики не вешают. А она всё равно. Мамка в школу ходила, а она всё равно. — Он смотрел на букву. — Упрямая.
— Упрямая, — согласился Стёпка.
— Где она?
— Дома. На Покровке. Ждёт. Калитку Батя открыл, там немцы две гранаты поставили.
— Знаю, — сказал мальчишка. — Одну видел. Я через огород лазил, позавчера, когда они уходили. — Он наконец повернулся к Стёпке, и лицо у него было странное, будто его только что ударили и он ещё не решил, давать сдачи или бежать. — Две, говоришь?
— Две. Вторая снизу была, с чёрной проволокой.
Мальчишка помолчал.
— А это кто? — спросил он и кивнул на трамвай, не глядя туда, потому что не глядя видел всё. — Патруль?
— Это Батя, — сказал Стёпка. — Он не патруль. Он калитку открыл.
Мальчишка посмотрел на ключ в Стёпкиной руке, и рука его сама собой легла на рукоять штыка за верёвкой. Не для того, чтобы вытащить, а просто так, как Стёпка держал свой ключ всю первую неделю в роте, даже во сне, потому что больше держаться было не за что. Колька это увидел, и Стёпка увидел тоже.
— А у тебя чей? — спросил Стёпка и показал на штык подбородком.
— Немца. Под мостом лежал. Убитого.
— Ты его?
Мальчишка не ответил, и Стёпка больше не спрашивал. Он надел ключ обратно на шею, встал с корточек, оказался на полголовы выше и сказал просто, тем же голосом, каким говорил ему самому Колька год назад на ступеньке у сада с яблоней, только там было «поехали»:
— Пошли.
Рыжий в кофте дёрнул Лаптева за полу шинели.
— Петька. Ты чего. Он же из ихних. Сдадут тебя в детдом, и всё.
Петя Лаптев посмотрел на рыжего, потом на буквы на стене, потом отцепил его пальцы от своей шинели, не грубо, по одному.
— Я посмотрю только, — сказал он. — И вернусь.
Колька бросил самокрутку, когда они прошли мимо трамвая, и пошёл за ними шагах в двадцати, как велела Валя. Они шли рядом, один длинный, другой пониже, оба худые, оба лопоухие, и не разговаривали. Лаптев один раз обернулся на Кольку, и Колька сделал вид, что смотрит на собор за рекой. На собор смотреть было не стыдно.
Валя сидела на крыльце, на верхней ступеньке, и тётя Фрося сидела рядом с ней, и обе молчали, когда Стёпка с Петей поднялись снизу по улице и остановились у Захара.
Петя не пошёл дальше. Он стоял у калитки и смотрел сначала на щеколду, где утром была проволока, потом на воронку с палкой и бинтом, и только потом, будто самое трудное оставлял напоследок, поднял глаза на крыльцо.
Валя встала.
Она встала медленно, держась за перила, и сошла с крыльца, шаг, шаг с придержкой, а потом пошла быстрее, потом побежала, если это можно было назвать бегом, неровно, спотыкаясь на правую ногу, наискось через двор, по листьям, и Колька подумал, что ни разу не видел, как она бежит. Даже до Калача. Она всегда стояла.
Она добежала и вцепилась в немецкую шинель обеими руками, на груди, за отвороты, и тряхнула, и всё ещё ничего не говорила, а только смотрела ему в лицо снизу вверх, потому что теперь всё было наоборот и смотреть приходилось вверх.
— Дурак, — сказала Валя.
Петя стоял и давал себя трясти.
— Дурак ты, Петька. Ты почему такой? Ты почему такой худой, ты вообще ел когда-нибудь? Ты почему в этом? — Она дёрнула немецкую шинель. — Ты почему со штыком? Ты почему дома не жил, дурак? Ты зачем вырос, кто тебе разрешил, я тебя не пускала расти…
— Сама дура, — сказал Петя сипло. — Ты почему хромаешь?
И Валя заплакала.
Колька ни разу не видел, как она плачет. Он видел её злой на Соловьёвой переправе, чёрной от копоти, белой от потери крови у Калача, видел с мокрыми глазами на обрыве над Доном и неделю назад у Захара с поднятым капотом, но каждый раз она сжимала губы, и всё останавливалось там, за губами. А теперь губы не сжались. Она плакала громко, некрасиво, по-детски, с икотой, уткнувшись лицом в чужую серую шинель, и не отпускала отворотов, и плечи у неё ходили так, что тряслась и шинель. Петя стоял с опущенными руками, длинный и серый, и смотрел поверх её пилотки на дом без крыши, а потом поднял руки и неумело обнял её, как обнимают что-то хрупкое, чего давно не держали в руках.
— Я маму сам, — сказал он ей в пилотку. — Не в общую. Слышишь, Валька? Я не дал.
— Знаю,