Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька взял Стёпку за плечо, повернул к Захару, поднял боковину капота и наклонился над мотором. Стёпка наклонился рядом. Под крышкой, на серой краске, светлело их старое «ВЕРНИСЬ».
— Батя, — шёпотом сказал Стёпка через минуту. — Тут же всё в порядке. Ты же ночью всё сделал.
— Знаю. Смотри.
Стёпка смотрел на мотор и больше ничего не спрашивал. Так они и стояли долго, двое над исправным мотором, и тётя Фрося на крыльце смотрела на них, на солдата и на мальчишку, и кивала сама себе, будто понимала, зачем люди смотрят в мотор, когда с мотором всё в порядке.
Потом Петя повёл их на кладбище, к Покровской церкви. Могила была с краю, у ограды, и на ней стоял крест из двух заборных досок, сбитых криво, но накрепко, и на поперечине было выжжено гвоздём, раскалённым в печке, печатными буквами, глубоко: «ЛАПТЕВА М. Т. МАМА. 1942». В ограду Колька не вошёл и Стёпку не пустил. Они стояли у ворот, пока Валя стояла у креста на коленях, а Петя стоял сзади неё, положив руку ей на плечо, и смотрел в другую сторону. Было тихо, только внизу, у Днепра, стучала сапёрная баба, ровно, как часы.
На обратном пути, у Захара, Валя подошла к Кольке. Лицо у неё было опухшее, с красными пятнами, и совсем спокойное, как бывает после долгой дороги, когда наконец заглушишь мотор.
— Ты знал? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Не знал, — сказал Колька. — Про город знал. А про него — Стёпка.
Валя посмотрела на Стёпку, который показывал Пете дырку в кресте на дверце Захара и объяснял что-то, держа палец над глазом в букве «А», но не касаясь.
— Это разное, — сказала Валя. — Он мне так сказал. На Днепре. Батя знает, а я знал. Это разное. — Она помолчала и вытерла нос рукавом, совсем по-детски. — Стёпка твой. Значит, ты.
Дальше решать было труднее. У тёти Фроси был погреб и полмешка картошки на зиму. У Вали были будка, шлагбаум и старший лейтенант Ерохина, которая и так сделала больше, чем должна была. У Пети были дом без крыши, стая у «Гастронома» и штык. Оставалась авторота.
— С нами, — сказал Колька. — Пока с нами. А там посмотрим.
Валя посмотрела на брата, потом на Захара, потом на Кольку.
— Ты же всех находишь, — сказала она. — Вот нашёл. Теперь держи.
На пост они приехали без десяти семь, вчетвером в кабине, и Валя сидела у Пети на коленях, потому что иначе не помещались, и всю дорогу держала его за рукав, будто он мог выскочить на ходу. У шлагбаума она вылезла, взяла из будки флажки и сразу стала другой, той, которую знали шофёры трёх фронтов. Петя смотрел на неё из кабины и ничего не говорил, но когда она на ходу остановила красным флажком «додж» с майором и велела майору подождать, Колька увидел, что мальчишка улыбается краем рта, сам того не замечая.
— Она и дома такая была, — сказал Петя. — Всеми командовала.
— И тобой?
— Мной в первую очередь, — сказал Петя и впервые за день посмотрел Кольке прямо в лицо.
В роту они вернулись в сумерках.
Лукич сидел у кухни на перевёрнутом ведре и что-то считал в накладной. Он поднял глаза, когда Захар встал у берёз, и смотрел, как из кабины вылезает сначала Стёпка, потом Колька, а потом, с той стороны, ещё кто-то, длинный и худой, в серой немецкой шинели, обрезанной криво, со штыком за верёвкой. Лукич отложил накладную, встал и подошёл, припадая на правую, круглый, и остановился перед мальчишкой.
— Лаптев, — сказал Колька. — Пётр.
Лукич смотрел на мальчишку долго, маленькими голубыми глазами, как смотрел всегда на новое имущество: на шинель, на сапоги, один с проволокой вместо шнурка, на штык, на руки, на лицо. Потом поднял левую руку к глазам, посмотрел на свои пальцы, и Колька увидел, как он медленно, будто сустав заржавел за десять дней, разгибает один, тот самый.
— Вот теперь, — сказал Лукич. — Вот теперь списано. А кукла пусть пока одна постоит. Ей не привыкать.
Петя ничего не понял про куклу, но не спросил.
— Интерес исторический, — сказал Лукич, кивнув самому себе, и положил мальчишке ладонь на плечо, тяжело, по-хозяйски. — Ещё один на довольствие. Учёт, подвинься.
Учёт, привязанный у кухни, повернул голову на своё имя, обстоятельно пережёвывая что-то, и посмотрел на новенького сверху вниз. Петя попятился. Верблюдов он, наверное, не видел никогда, даже в книжке. Учёт вытянул шею, понюхал немецкую шинель, и вся рота у костра затихла, потому что все знали, как Учёт относится к немецкому. Учёт пожевал, подумал, понюхал ещё раз, уже не шинель, а макушку, и отвернулся.
— С разбором, — удовлетворённо сказал Лукич. — Шинель, сынок, снимем, я тебе нашу найду. А штык сдай.
Рука Пети легла на рукоять, и пальцы на ней стали белые.
— Не сдавай, — сказал вдруг Стёпка и встал рядом. — Лукич, пусть при нём. У меня ключ, я его тоже не сдавал. — Он повернулся к Пете. — Только ты им тут никого. Тут им банки открывают.
Лукич посмотрел на одного, потом на другого, потом на Кольку, и Колька пожал плечами.
— Банки — можно, — сказал Лукич после долгого раздумья. — Записываю: штык немецкий, один, консервный. — И постучал пальцем себе по лбу.
Петька Сазонов сидел у костра и смотрел на новенького с интересом.
— Это чего ж теперь, — сказал он. — Два Петьки в роте? Это ж в накладной путать будут.
— Не будут, — сказал Сидоренко, не отрываясь от котелка. — Ты Сазонов. А он Лаптев-младший.
— А старший кто?
— Старшая, — сказал Сидоренко. — С флажками. Старше неё в нашей роте только Учёт.
С тех пор так и пошло: Лаптев-младший.
Синицын пришёл к костру поздно, когда Петя уже съел два котелка каши и спал сидя, в Лукичовой телогрейке поверх шинели, прислонившись к колесу Захара. Синицын посмотрел на него, на штык, на Лукича, и Лукич стал очень внимательно смотреть в костёр.
— Старшина, — сказал Синицын. — Это на каком основании?
— Брат регулировщицы Лаптевой, товарищ техник-лейтенант. Мать умерла в оккупации. Дом без крыши. Где ему