Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Потом он жил у неё, в погребе, до весны. А весной сорок третьего немцы стали грести по улицам мальчишек и девчонок постарше и сажать в вагоны, в Германию, и Петьку тоже взяли, прямо с базара, но он ушёл с самой станции, под вагонами, и с тех пор дома не жил.
— Ушёл, Валечка, — сказала тётя Фрося. — Вот как ушёл, так и ходит. Объявится ночью, принесёт мне то картошек, то хлеба немецкого, кислого, и не говорит, где взял, переночует в вашем сарае и снова нету. Дикий стал. Глаза как у волчонка. Я ему говорю: Петенька, поймают тебя и повесят, а он мне: не поймают, тёть Фрось, я им не мать. — Она помолчала. — В июле он вот на косяке резал. Я видела. Зашёл в дом, постоял и чиркнул. А после июля я его не видала.
— Где он может быть? — спросил Колька из сеней.
Тётя Фрося подняла на него глаза, словно только сейчас его заметила, посмотрела на погоны, на Звезду, на лицо и потом на Валю, спрашивая без слов, кто такой. Валя не ответила.
— А где их таких искать, — сказала тётя Фрося. — На базаре. На Колхозной. Там их целая стая, всех таких, чей дом сгорел или чью мать угнали. Таскают что плохо лежит. И теперь таскают, у наших же, у солдатиков, вчера одного сама видела. И солдатик его не побил, а ещё сахару дал.
Валя стояла на крыльце, невысокая, прямая, с сухими глазами, и Колька видел, что сухие они держатся из последнего, как держался на Дону лёд под Захаром, со стоном. Есть вещи, при которых другим стоять не надо, и он это знал, но уйти сейчас было бы не по-людски.
И тут за его спиной, на крыльце, заговорил Стёпка.
— Я пойду, — сказал Стёпка. — На базар.
Все посмотрели на него.
— Вас они не подпустят, — объяснил Стёпка, серьёзно, как объясняют про коробку передач. — Вы в погонах. Батя большой, со Звездой, их таких издалека видать. Патруль подумают. А вы, Валентина, сестра. От сестёр ещё пуще бегают. А я никто. Я без погон. Я сам такой был. — Он помолчал. — Почти.
Валя смотрела на него с крыльца, и губы у неё дрогнули, один раз.
— Пойдёшь с ним, — сказала она Кольке. — Сзади. Чтоб его самого там не стащили.
— А ты?
— А я тут, — сказала Валя. — Дома. Вдруг он сюда придёт, а дома никого. Он два года приходил, а дома никого. Хватит.
Базар на Колхозной площади был и не базар вовсе, а так, люди, которым больше некуда было идти. Площадь окружали коробки домов без крыш и без окон, и посередине, на булыжнике, кто на ящиках, кто прямо на мешках, сидели бабы и продавали, что у кого было: картошку кучками по пять штук, яблоки, стакан семечек, вязаные носки, немецкие сигареты, зеркальце в медной рамке. Солдаты из проходящих частей меняли махорку на яблоки и не торговались. Пахло гарью, конским навозом и печёной картошкой. В углу площади, сойдя с рельсов, стоял обгорелый трамвай, и на его чёрной крыше сидела кошка и смотрела на всё это сверху.
Стёпка велел Кольке не подходить, и Колька не подходил. Он встал у трамвая, спиной к железу, свернул самокрутку, как сворачивают люди, которым некуда спешить, и смотрел, как Стёпка идёт по рядам, длинный, худой, в Лукичовой гимнастёрке, давно ушитой по росту, без погон и без ремня, с ключом на бечёвке на шее. Шёл он не торопясь, ни на кого не глядя, и оттого, что он ни на кого не глядел, было видно, что он видит всех.
Мальчишек Колька заметил не сразу, а Стёпка, наверно, сразу. Они сидели у стены сгоревшего магазина, на которой ещё читалось «ГАСТРОНОМ», человек семь, кто на корточках, кто на кирпичах, в таком тряпье, что нельзя было сказать, чей на них цвет и чьего портного: немецкие шинели, обрезанные по колено, наши телогрейки без рукавов, бабьи кофты. Самому маленькому было лет восемь, самому старшему сколько Стёпке. Они ничего не делали, просто сидели и смотрели на базар так, как смотрела с крыши трамвая кошка.
Стёпка подошёл к ним не прямо, а сбоку, как подходят к чужой собаке, и сел на корточки в трёх шагах, с краю. Посидел. Потом снял с шеи ключ и стал вертеть его в пальцах, не глядя на них, так, чтобы ключ блестел на солнце.
Колька стоял у трамвая шагах в пятнадцати и слышал не всё, но слышал.
— Чего там у тебя? — спросил один, рыжий, в бабьей кофте, не выдержав.
— Ключ. Рожковый. На семнадцать.
— Немецкий?
— Сталинградский, — сказал Стёпка. — С Тракторного. Мне его папка дал.
— А папка где?
— Не знаю. На заводе был. На столбе мне писал, что жив, а потом не знаю. — Стёпка повернул ключ в пальцах. — А мамку бомбой. Во дворе. Она бельё снимала.
Мальчишки помолчали. Рыжий посмотрел на соседей, соседи на рыжего, и Колька понял, что Стёпка сказал сейчас единственное, что тут можно было сказать, чтобы его стали слушать. У всех у них была мамка, которая что-нибудь снимала или несла.
— А ты чей теперь? — спросил рыжий.
— Автороты, — сказал Стёпка. — Я с шофёрами. Я сам вожу. Со второй.
Это им понравилось меньше. Двое старших переглянулись, и один из них, тот, что сидел с самого края, за рыжим, и до сих пор не сказал ни слова, подобрал ноги, будто собирался встать. Он был худой и вытянутый, в немецкой шинели, обрезанной настолько неровно, что одна пола была короче другой, подпоясанной верёвкой, и за верёвку у него был заткнут немецкий штык в чёрных ножнах. Лицо у него было серое, скуластое, с поджатым ртом, а глаза не сидели на месте ни секунды: Стёпка, базар, трамвай, Колька у трамвая, и снова Стёпка.
Колька посмотрел в сторону и пустил дым вверх.
— Я Лаптева ищу, — сказал Стёпка всем сразу. — Петра. С