Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Я знаю, — сказал Колька, хотя не знал, но хотел, чтобы она слышала, что он запомнил.
— Ничего ты не знаешь, — сказала Валя. — Ты про город знаешь. А про дом ты не знаешь.
Она ушла в будку и пробыла там минут пять. Колька слышал, как она с кем-то говорит по телефону, сначала тихо, потом громко, потом опять тихо. Вышла она уже в другой гимнастёрке, чистой, и с вещмешком.
— Ерохина отпустила, — сказала она. — До завтрашнего вечера. Сказала: если к семи не вернусь, она меня сама найдёт и сама убьёт. — Валя открыла дверцу Захара и полезла в кабину, правой ногой осторожно, с придержкой. — Чего ждать? Поехали сейчас. Завтра — это долго.
— Сейчас нельзя. Там пехота ещё идёт, и сапёры не прошли. Мины.
Валя посмотрела на него из кабины.
— Знаешь, что ли?
— Знаю.
— Врёшь.
— Не вру, — сказал Колька. — Завтра. С утра. Я за тобой заеду.
Валя посидела ещё в кабине, держась за ручку дверцы, потом вылезла, так же осторожно, и ушла к шлагбауму, потому что с востока шла новая колонна. Вещмешок она так и не сняла.
В город въехали двадцать шестого, часу в девятом.
В кабине сидели втроём: Колька за рулём, Валя посередине, а Стёпка у правой дверцы, длинный, сложенный вчетверо, с ключом на коленях. Валя всю дорогу молчала, и Стёпка тоже молчал, потому что понимал, куда они едут, лучше всех в роте. Он сам так ехал на Тракторный, в феврале, к своему столбу.
Город начался с запаха. За версту до первых домов в кабину натянуло гарью, не свежей, дровяной, а той тяжёлой, холодной гарью, которая остаётся, когда неделю горит кирпич, железо и чужие вещи. Потом пошли окраины: сады с порубленными яблонями, печные трубы над чёрными квадратами пожарищ, колодцы без срубов, немецкие указатели на столбах, чёрным по жёлтому, которые никто ещё не успел сорвать. На стенах тех домов, что уцелели, уже были написаны углём и мелом сапёрные слова, везде одни и те же: «ПРОВЕРЕНО. МИН НЕТ», и фамилия, и число.
Валя читала каждую надпись. Колька видел, как двигаются у неё глаза, слева направо, слева направо, и понимал, что она ищет не фамилии сапёров, а что-то другое, чего и сама не знает.
У Днепра они вышли к реке и остановились, потому что дальше дороги не было. Мост лежал в воде двумя пролётами, переломившись посередине, и вода ворчала вокруг железа, жёлтая, осенняя, в белых барашках. Ниже по течению сапёры в мокрых до пояса шинелях забивали сваи под новую переправу, и баба стучала так ровно, будто кто-то считал вслух. За рекой, на горе, над дымом и над коробками сгоревших домов стоял собор, белый, с зелёными главами, целый, и оттого, что вокруг него ничего целого не было, он казался ещё белее и выше.
— Стоит, — сказала Валя. Это было первое слово, которое она сказала за дорогу.
— Стоит.
— Мама туда на Пасху ходила. Тайком, от папы. А папа знал и делал вид, что не знает. — Она помолчала. — Нам не туда. Нам налево, в гору. Покровка вон там.
Покровская гора была деревянная, и потому сгорела вполовину, не сплошь, а через двор, как горит деревня, когда ветер то поднимается, то стихает. Улица шла вверх круто, мощёная булыжником, и Захар полз по ней на второй, тяжело, потягивая вправо, мимо палисадников, мимо ворот без створок, мимо старухи в мужском пиджаке, которая сидела на лавке перед пепелищем и смотрела на них, не поворачивая головы, одними глазами.
— Стой, — сказала Валя.
Дом был зелёный. Краска облезла и выгорела до серого, но под наличниками, там, куда не доставало солнце, она осталась зелёной, и на наличниках были вырезаны петухи, по два на каждом окне, друг к другу клювами. Окон не было, в рамах торчали костьями осколки стекла. И не было крыши: железо с неё сняли всё, до листа, и стропила стояли голые, светлые, как рёбра, и сквозь них было видно небо.
Валя вылезла раньше, чем Захар остановился совсем, и пошла к калитке быстро, как могла, шаг, шаг с придержкой. Колька не заглушил мотор, просто выскочил следом, потому что увидел то, чего она не видела. Калитка была прикрыта, а на защёлке, едва заметная на сером дереве, блеснула тонкая светлая нитка и ушла вниз, в крапиву у забора.
Он поймал её за локоть за шаг до калитки.
— Стой.
— Пусти.
— Стой, — сказал Колька так, что она обернулась и посмотрела на него, а потом, куда он смотрит. Он показал ей пальцем, не поднося палец близко. — Вон. На щеколде. Видишь?
Валя смотрела долго и увидела. Колька почувствовал, как локоть у него в ладони стал каменным.
— За машину, — сказал он. — Оба. Стёпка, слышишь? За машину, за мотор, и головы не высовывать.
Стёпка, который уже стоял у кабины, ничего не спросил и попятился к радиатору. Валя постояла ещё, глядя на свою калитку, на свой защёлок, который она тысячу раз открывала локтем, с ведром в руках, и потом пошла назад, но не за мотор, а к переднему крылу, и встала там, держась за крыло рукой. Колька не стал спорить.
Он лёг на землю у забора и стал смотреть.
Андрей знал такие вещи не по форумам. В девяносто пятом, в других горах, их всех, шофёров, собрал пожилой прапорщик-сапёр, усатый и сонный на вид, и целую неделю вдалбливал им в головы три вещи, потому что шофёр на такой войне первым наезжает и первым открывает двери. Первое: не торопись, она тебя дождалась и ещё подождёт. Второе: не трогай натянутого, пока не увидел оба конца. Третье: если нашёл одну, ищи вторую, потому что на одну тебя и ловят. Прапорщик потом подорвался под Шатоем на четвёртой, которую не искал, а три его вещи остались, и Андрей носил их в себе почти тридцать лет, не доставая, как носят ключ от дома, которого уже нет.
Проволока шла от щеколды вниз и вдоль забора, низко, на ладонь от земли, и терялась в крапиве. Колька раздвинул крапиву тыльной стороной ладони, очень медленно, стебель за стеблем, и нашёл то, что