Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Знал, — сказал Стёпка. — Батя всё знает. А я — знал. Это разное.
Валя взяла коробку и открыла. Там лежал мел, ровные белые палочки в бумажках, половина коробки: пять штук и шестая обломанная. Валя стояла с коробкой и смотрела на мел. Губы у неё дрогнули один раз, и она их сжала.
— Спасибо, Стёпа, — сказала она.
— Не за что, — сказал Стёпка. — Пишите.
Валя посмотрела на Кольку, потом на коробку, потом на Захара и отдала Стёпке флажки.
— Подержи, — сказала она. — Пять минут. Ты знаешь как. Жёлтый — проезжай. Красный — стой. Выше не поднимай, по уставу на уровне плеча.
— Знаю, — сказал Стёпка и встал у шлагбаума с флажками, длинный, худой, лопоухий и очень серьёзный.
Валя пошла к Захару, шаг, шаг с придержкой, и Колька пошёл за ней.
Она встала у двери с водительской стороны и посмотрела на крест, чёрный, немецкий, проступающий сквозь зелень, и на дырку в кресте. Достала мел, сняла бумажку и аккуратно сунула её в карман гимнастёрки, не бросила. И стала писать.
Сначала «З», с хвостиком, её «З», которую Колька узнал бы где угодно. Потом «А», крупно и широко: дырку в кресте она обвела буквой, и дырка оказалась внутри «А», как глаз, как тогда, на Дону. Только тогда мел был последний, с ноготь, а теперь в руке была целая палочка.
Потом «Х», ещё одно «А» и «Р». «Р» вышла с петелькой, её «Р», с петелькой наверху, круглой, как бантик. Колька смотрел, как она выводит эту петельку, медленно, старательно, высунув кончик языка, как школьница у доски.
Дописала, отступила на шаг и посмотрела.
ЗАХАР.
Белым по серому, на всю дверь, ровно, не криво. Из «А» смотрел глаз, чёрный и круглый.
— Ровно, — сказала Валя.
— Хорошо.
— Ровно, говорю. Не криво.
— Хорошо, — сказал Колька.
Валя ещё раз посмотрела на надпись, потом на мел в руке, потом на Кольку.
— Мел у меня, — сказала она. — Будешь подновлять — ищи меня.
— Найду.
— Найдёшь, — сказала Валя. — Теперь найдёшь. Я ближе. — Она помолчала и посмотрела на запад, на дым над лесом. — Я тебя нашла, Бирюков. Теперь ты ищи моих. Маму. Петьку. Раз ты всё знаешь.
Она завернула палочку обратно в бумажку, положила в коробку, закрыла её и сунула в карман, а руку ещё подержала на кармане.
Сзади, от шлагбаума, донеслось:
— Проезжай! Не стой! Проезжай, говорю, по уставу!
Это кричал Стёпка, строго, с жёлтым флажком на уровне плеча.
Валя обернулась, посмотрела на Стёпку и засмеялась, коротко и сипло, в ладонь. Колька первый раз за полгода слышал, как она смеётся.
У Гены стоял Петька Сазонов. Колька подошёл, достал из кабины американскую брезентовую сумку с инструментом, подержал в руке и протянул Петьке. Петька посмотрел на сумку.
— Это чего, Батя?
— Гена, — сказал Колька. — Твой теперь.
Петька не взял, только смотрел.
— Как — мой?
— Синицын подпишет. Лукич сказал — подпишет. Твой прежний Лукич в резерв поставит. А этот — твой. Я на Захаре.
Петька посмотрел на сумку, потом на Гену, большого, зелёного, на шести колёсах.
— Гена, — повторил Петька. — Это Равиль его так?
— Равиль.
Петька помолчал.
— Я Генку последним видел, — сказал он тихо. — Живым. У хутора. Он вперёд поехал. Равиль кричал «стой», а он вперёд. Я сзади был. На Фрице. С канистрами. Я видел, как он газ дал. Последнее, что видел.
— Знаю.
— Он гнал, — сказал Петька. — Он всегда гнал.
— Этот тоже гонит.
Петька взял сумку, подержал и прижал к груди.
— Я тормозить заранее буду, — сказал Петька. — Как ты учил.
— Не надо, — сказал Колька. — Он не любит тормозить. Ты его не держи. Ты ему дорогу показывай. Остальное он сам.
Петька посмотрел на Гену, подошёл, положил руку на крыло и постоял.
— Ну, Гена, — сказал Петька. — Здорово, рыжий.
Синицын приехал в восемь, на своём студере, один. Вылез и подошёл, уже красный, заранее.
Он посмотрел на Захара, на надпись, на глаз в «А», потом на Кольку. Посмотрел на Валю у шлагбаума и на Стёпку рядом с ней, уже без флажков, на Петьку у Гены и на Лукича, который сидел на подножке Захара и очень внимательно смотрел в небо.
— Сержант Бирюков, — сказал Синицын. — Это… — Он показал на Захара. — Это на каком основании?
Лукич встал, достал из-за пазухи акт и протянул. Синицын прочитал, покраснел ещё сильнее и прочитал ещё раз.
— Запчасть, — сказал он.
— Запчасть, товарищ техник-лейтенант, — сказал Лукич. — Большая. На шести цилиндрах.
— А у Хайруллина, — сказал Синицын, — мотоцикл утонул. В Днепре. Он мне доложил.
— Утонул, — подтвердил Лукич. — Днепр глубокий.
— Днепр тут, — сказал Синицын, — по колено.
— Местами, — сказал Лукич, помолчав.
Синицын стоял с актом в руках и долго смотрел на Захара. Колька ждал.
— Я тут новенький, — сказал Синицын наконец. — Я ещё не всё вижу.
Он сложил акт и отдал Лукичу.
— Но это — вижу, — сказал Синицын и посмотрел на Захара, на надпись, на глаз. — Хорошая запчасть.
И ушёл к своему студеру, красный, прямой, двадцатидвухлетний.
Лукич опустился обратно на подножку Захара.
— Растёт, — сказал Лукич. — Видал? Растёт.
— Растёт, — сказал Колька.
Ночью Колька делал Захару клапан, тот самый, третий.
Фонарь стоял на крыле, ключи лежали на брезенте, а под капотом были Стёпкины буквы, и Колька, работая, всё время видел над головой белое, подтёртое «ВЕРНИСЬ».
Вернулся.
Клапан встал к часу, зажигание Колька выставил к двум, карбюратор — к трём. Потом завёл и послушал: шесть цилиндров гудели басом, ровно, без единого лишнего звука, без единого стука в соседней комнате. Правый бок тянул, но его Колька трогать не стал.
Характер.
Пришёл Учёт, а Колька и не слышал, как он подошёл: верблюды ходят тихо. Высокий, двугорбый, с синей бусиной на шее, Учёт встал у Захара, посмотрел на него сверху и понюхал брус, потом дверь, потом надпись.
Колька ждал, что он плюнет, потому что Учёт плевал во всё новое. Но Учёт не плюнул. Он постоял, пожевал, потом лёг рядом