Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька видел, как из землянки вышел Гвоздев, посмотрел на мотоцикл, потом на Лукича, обошёл «харлей» кругом и потрогал бак одним пальцем. Видел он и то, как у майора изменилось лицо: как будто у него наконец сошёлся баланс.
Они снова ушли в землянку, ненадолго, минут на десять, и Лукич вышел оттуда уже с бумагой. Он сел на подножку Гены, развернул бумагу и прочитал вслух, медленно, шевеля губами:
— «Акт. Автомобиль ЗИС-5, номер такой-то, год выпуска не установлен, трофейный. Ввиду полного износа и непригодности к дальнейшей эксплуатации списан. Передан в отдельную автомобильную роту на запасные части. Начальник автобата майор Гвоздев». — Лукич помолчал. — Подпись. Число.
— На запчасти? — спросил Колька.
— На запчасти, — сказал Лукич. — Захар теперь, Батя, не машина. Он теперь — запчасть. Большая. На шести цилиндрах.
Он сложил бумагу и сунул за пазуху, туда, где лежала пуговица, и ещё немного посидел.
— Теперь у меня два не на учёте, — сказал Лукич. — Верблюд и Захар. — Он помолчал. — Синицын меня убьёт.
— Не убьёт, — сказал Колька. — Он новенький.
Лукич тихо засмеялся животом.
Равиль стоял в стороне, у дерева, и смотрел, как майор Гвоздев бережно, как ребёнка, катит «харлей» к своей землянке. Колька подошёл и встал рядом, ничего не сказав.
— Он его загубит, — сказал Равиль. — Он же тыловой. Он цепь не смажет. Он свечи не почистит. Он его в первую же лужу.
— Загубит, — согласился Колька.
— Через месяц приду, — сказал Равиль. — Посмотрю. Если загубил — заберу.
— Заберёшь.
Равиль помолчал.
— Батя.
— Ну.
— Это хорошо, что Генка — студер, — сказал Равиль. — А Захар — Захар. Хорошо, что их двое. Генка бы не хотел быть один.
Колька посмотрел на него. Равиль улыбался чуть-чуть, краем, где-то в глазах, как будто там чиркнули спичкой.
Три ЗИСа Гвоздеву Колька с Петькой Сазоновым делали двое суток.
Лукич выдал запчасти из своего кузова, из ящиков, обмотанных брезентом, с персидскими накладными, на которых ничего нельзя было прочитать. Кардан встал. Коробку от «Опеля» Колька переделал за сутки: подогнал вал, подточил шлицы, поставил прокладку из старой камеры, и коробка встала. Поршневой палец поменяли к вечеру второго дня.
Три ЗИСа завелись один за другим. Гвоздев стоял рядом и слушал, и лицо у него было такое, как у Лукича, когда у Лукича что-то сходится.
Когда всё кончилось, Фомичёв подошёл к Кольке и постоял рядом.
— Мне вон тот дали, — сказал он и кивнул на средний ЗИС, тот, что был без коробки. — С немецкой коробкой. Твоей.
— Хорошая коробка. Третью не дёргай. Она тугая.
— Не буду, — сказал Фомичёв и помолчал. — А ты это… Ты Захару клапан сделай. Третий. Я ж не знал. Я ж не по звуку. Я ж по-простому.
— Сделаю.
— И это… — Фомичёв полез за пазуху и достал буханку, чёрную, свежую, ещё тёплую, с пекарни. — На. Ему. Ну, тебе. Ну, вам. Он полгода хлебом пах. Пусть ещё попахнет.
Колька взял буханку. Фомичёв ещё постоял и посмотрел через лес туда, где было шоссе, где был пост и где стоял Захар.
— Хороший он, — сказал Фомичёв. — Тяжёлый только. И правый бок тянет. Я его полгода выправлял — тянет.
— Он всегда тянул, — сказал Колька. — С Можайска.
— А, — сказал Фомичёв. — Ну, тогда ладно. Тогда это характер.
И ушёл к своему новому ЗИСу, сутулый, в телогрейке, саратовский.
Акт Колька привёз на пост семнадцатого, вечером.
Привёз на Гене, вместе с Лукичом, а в кузове сидели Петька Сазонов и Стёпка. Стёпка сидел прямо, держался за борт одной рукой, а другую держал за пазухой.
Валя стояла у шлагбаума. Студер она увидела, но не обернулась и продолжала работать. Колька встал на обочину рядом с Захаром, который стоял, как стоял, с поднятым капотом, третий день, будто ждал.
Колька подошёл к шлагбауму, встал сбоку и ждал, пока Валя пропустит одну машину, вторую, колонну из пяти. Потом она опустила флажки и повернулась, и Колька протянул ей бумагу.
Валя взяла, развернула и прочитала медленно, но губами не шевелила: не Лукич.
— «Ввиду полного износа и непригодности», — прочитала она вслух и подняла глаза. — Это он-то непригодный?
— По акту, — сказал Колька.
— «Передан на запасные части». — Она посмотрела на Захара. — Запчасть, значит.
— Запчасть.
Валя сложила бумагу, отдала и постояла.
— Выяснено, — сказала она.
И подняла жёлтый флажок выше головы, не для машины, а для Захара. Потом опустила и посмотрела на Кольку.
— Лукич сделал?
— Лукич. И Равиль.
— Равиль-то как?
Колька коротко рассказал про «харлей», про майора, про Генку. Валя слушала и не перебивала, а когда он кончил, посмотрела туда, где у Гены стоял Равилев «харлей». Его там не было: Равиль сегодня ездил на чужом, взводном, и ругал его всю дорогу.
— Хороший он, — сказала Валя. — Болтун. А хороший.
— Хороший.
Тут из кузова Гены спрыгнул Стёпка и подошёл, длинный, худой, лопоухий, вытянувшийся за полгода ещё больше. Он встал перед Валей, держа руку за пазухой.
— Здравствуйте, Валентина, — сказал Стёпка.
Валя посмотрела на него снизу: он был выше её на голову, а год назад был ниже.
— Стёпа, — сказала она. — Ты вырос.
— Вырос, — согласился Стёпка серьёзно, как взрослый. — Это вам.
Он вынул руку из-за пазухи, и в руке оказалась коробка, картонная, плоская, немецкая, с надписью готическими буквами, которую никто не мог прочитать. Края у неё обтрепались, углы промялись, а на крышке, поверх немецких букв, было выведено химическим карандашом, крупно, старательно, по-школьному:
«ВАЛЕ. КОГДА УВИДИМ».
— Это что? — спросила Валя, глядя на коробку.
— Мел, — сказал Стёпка. — Ваш. Немецкий. Из блиндажа у Гумрака. Я им папе писал. На столбе. — Он помолчал. — Я половину на папу. Ну, на столб. И Захару под капот, в Баладжарах. А половину вам. Я тогда ещё написал. На крышке. Когда Захара отдавали. Я Бате сказал: Валю увидим — отдам. Батя сказал: увидим. Я сказал: а когда? Он сказал: не знаю. А я знал.