Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Вот куда он вёл. Не оправдывался — мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

— Зря стараешься, — сказал я. — Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что-то на колене.

Я повернулся к Краузе:

— Вы с ним согласны?

Обер-лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь — не разберёшь, своя или чужая.

— Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, — сказал он. — Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

— Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

— Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из-за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

— Связной ушёл, — доложил он. — До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

— Моторы?

— На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

— Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер-ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из-под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

— По местам, — сказал я, когда все переоделись. — Краузе — офицер, Сидоров — водитель, Тарасов — стрелок в кузове, я — раненый обер-ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

— А документы убитых? — спросил Тарасов.

— В планшетке. Если полезут проверять поимённо — уже поздно будет что-то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги — в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.

Сидоров хмыкнул:

— Богатое хозяйство получается.

— Теперь главное. — Я повернулся к машине. — У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

— Вот про него я и хотел спросить.

— Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

— А верёвки?

— Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх — плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент — он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

— Понял задачу?

— Понял, — сказал он.

— Повтори.

— Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Ковальчик, это неплохая легенда.

— Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось — я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

— Одно, — сказал я, вставая. — Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово — он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними — грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

— Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь — они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

— Так лучше?

— Так лучше.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. — В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ-палаткой. Не высовываешься. Если крикну по-русски «Огонь» — бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

— А если не крикнешь?

— Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся:

— Терпеть — это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по-настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль-ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто-то грамотный сразу сложит два и два.

— Гена, заводи, — сказал я. — У нас не два часа. У нас — час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель-Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

— Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.

Меня трясло. Жар поднялся, лоб покрылся испариной, и я вытирал его рукавом, стараясь делать это как можно реже.

Впереди показалась южная застава: шлагбаум поперёк дороги, мешки с песком, деревянная будка. Унтер-офицер с карабином на ремне и двое солдат.

— Краузе, — я чуть надавил стволом ему