Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Я развернул маршрутный лист. Внизу стояли подпись Краузе и синяя печать комендатуры; в верхнем углу — время выезда, пять тридцать. Рот вытянул шею, разглядел бумагу и едва заметно кивнул: документ был настоящий.

— Форму и лицо Краузе у ворот знают? — я повернул лист к Роту.

— Брандт знает его лично, — Рот потёр большим пальцем край повязки. — С одним документом не пройти. Офицер должен сидеть в кабине.

— Значит, поедет с нами, — я сложил лист вчетверо и вернул в планшетку. — Сидоров, перевяжи ему голень. Нам нужен человек, способный не корчиться при часовом.

Ефрейтор разрезал штанину Краузе и затянул поверх неглубокой рваной раны чистую полосу ткани. Офицер следил за его руками, потом перевёл взгляд на тела своих солдат.

— Теперь Шварц, — я удержал Краузе за подбородок, возвращая его взгляд к себе. — Где он работает и как добраться до его бумаг?

Краузе облизнул разбитую губу и покосился на Тарасова. Капитан стоял рядом с ножом в руке, но к пленному не прикасался.

— Второй этаж, правое крыло, — Краузе прижал перевязанную ногу к бамперу. — Бывший архив. Шварц занял две комнаты в конце коридора. В первой работает радист, во второй — он сам.

— Охрана?

— Двое его людей у лестницы. Иногда ещё один в коридоре. Они носят обычную полевую форму, но не подчиняются дежурному комендатуры.

— Папка по болотам?

— Серый скоросшиватель с чёрной полосой. Я видел его на столе вчера вечером. Там карты, донесения постов и приказ о новой операции.

Я почувствовал, как напрягся Рот. Он продолжал смотреть на дорогу, только здоровая кисть сжалась на колене.

— Какая операция? — я передвинулся так, чтобы видеть обоих немцев.

— Зачистка всего болотного сектора с помощью авиации, — Краузе заговорил быстрее. — Начало через шесть дней. Роты вчера вывели по старому приказу. В секторе оставили патрули и наблюдателей: они должны уточнить цели и отметить сухие острова.

Вот зачем немцы снимали людей с болот. Они освобождали место для самолётов. Если бы мы просто убрали поисковую машину и ушли на восток, через шесть дней по смолокурням, хуторам и сухим гривам начали бы работать бомбами.

— Рот, — я повернулся к нему всем корпусом. — О выводе рот ты знал?

— Знал о приказе на отход, — Рот поднял здоровую ладонь, останавливая Тарасова, хотя тот даже не двигался. — Причину мог только предполагать. Документы Шварца я не видел.

— И промолчал.

— Ты спрашивал про мост, машину и охрану.

Старая его уловка: дать ровно тот кусок правды, который потребовали, а остальное оставить на следующий торг. На этот раз кусок мог стоить жизни всей колонне.

— Теперь отвечаешь, только когда я обращаюсь к тебе, — я указал ему на место возле канавы. — Попытаешься утаить ещё один факт — в Гродно поедешь в кузове, а у ворот заговорит он.

Рот посмотрел на Краузе. Впервые за всё утро испугался по-настоящему: понял, что перестал быть единственным проводником.

— Отдельная радиостанция где? — я снова повернулся к офицеру.

— В комнате радиста. На столе стоит передатчик, в железном ящике — шифры и суточная таблица. Ключи у Шварца и у радиста.

— Имя радиста?

— Фельдфебель Келлер. Лет тридцать, очки, шрам на подбородке. Ночную смену он заканчивает в восемь, но после тревоги мог остаться.

— Шварца опознаешь?

— Опознаю, — Краузе провёл пальцами по мокрой фуражке. — Около сорока пяти, среднего роста, тёмные волосы с проседью. На левой щеке след от ожога. Я сдавал ему доклады трижды.

Описание совпало с тем, что Рот слышал от других. Для проверки хватало.

— Последнее. Что нужно, чтобы отменить операцию по радио?

— Суточная таблица и контрольная группа из приказа, — Краузе втянул воздух, когда Сидоров туже закрепил повязку. — Шварц должен подписать бланк, иначе Келлер не примет его к передаче. Радиограмму начнут исполнять сразу, но потом запросят подтверждение по телефону через комендатуру.

— Значит, телефон режем только после подтверждения, — сказал Сидоров, пряча остаток бинта в сумку.

— Если доберёмся до аппарата, — я захлопнул планшетку и поднялся. — Теперь у нас есть ворота, пароль, человек в кабине и точное место внутри.

— Тарасов, — я обернулся. — Машину отгони в кусты, она нам понадобится. Тела убрать с дороги. Сидоров, кабину и кузов отмыть. Что не отмоется — присыпать землёй и закрыть брезентом. Форму брать только целую, без крови и дыр.

— Форму? — Тарасов поднял голову.

— Да. Мы едем в Гродно. Сидоров садится за руль в форме водителя. Краузе и я — в кабине. Ты — в кузове.

— А этот? — Тарасов мотнул подбородком в сторону Рота.

— Вернём ему знаки различия, снятые ещё в русле. У заставы он лежит под тентом, внутри города проведёт нас через комендатуру. Краузе покажет правое крыло и лестницу Шварца.

— Ты рехнулся, — Тарасов вытер мокрый приклад рукавом. — Двух немцев повезём к своим же воротам и будем надеяться, что оба промолчат?

— Надеяться не будем. Краузе сядет у правого окна, я — рядом, с пистолетом под его шинелью. Сидоров передаст бумаги. Четверых солдат по легенде оставили охранять разрушенный пост. Краузе подтвердит приказ.

Тарасов посмотрел на Краузе, затем на семь тел у машины.

— А в самой комендатуре?

— Во дворе стоит бронемашина. Если возле неё будет экипаж или заведённый двигатель — операцию сворачиваем. Если двор тихий, берём папку с чёрной полосой, Шварца, радиста и суточную таблицу. Шварц подписывает отмену, радист передаёт её в эфир. После телефонного подтверждения режем связь, сжигаем карты и шифры. Если Шварца живым взять не получится, ограничимся бумагами и связью: одна его смерть ничего нам не решит.

— А если у ворот всё-таки поднимут тревогу?

— Тогда машину бросаем, уходим через южные дворы и возвращаемся к смолокурне другим ходом. В восемь от Краузе ждут доклад с поста, до девяти — саму машину. Это наше окно.

Тарасов помолчал, разглядывая дорогу на Гродно. Потом убрал нож за пояс.

— Принято. Что с Краузе?

— Перевязать, напоить и держать отдельно от Рота. В кабине руки будут свободны, поэтому с него глаз не спускать. Он нужен у заставы живым и способным говорить.

— А после заставы?

— После заставы посмотрим. Сейчас оба идут с нами: Краузе открывает ворота и показывает правое крыло, Рот проводит нас через комендатуру.

Тарасов кивнул и пошёл к машине. Я остался стоять на дороге. Солнце встало над лесом, и его лучи легли на тела, на машину, на брызги крови на гравии. Я стоял и смотрел на всё это и думал: вот так — каждый раз.