Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

«А что, если возьмёт? А что, если про нас уже знают? А что…»

Хренова туча вопросов, ответа на которые у меня просто не было!

Часовой у крыльца повернул голову на звонок, потом отвернулся… и тут дежурный поднял трубку, сказал что-то короткое, потом замолчал, слушая. Потом произнёс так, что слышал даже я:

— Седьмой… Краузе… в восемь.

«Молю тебя, пожалуйста, пускай пропустят!»

Кого я просил в этот момент, кому молился — даже я сам не знал.

Дежурный через мгновение положил трубку. Затем послышался чей-то окрик, и уже после дежурный шагнул к окну и выглянул во двор.

Я видел его лицо, правда, не полностью, а вполоборота, в полосе света от настольной лампы. Дежурным был мужчина лет двадцати пяти, в расстёгнутом вороте, с обер-фельдфебельскими нашивками на рукаве. Он смотрел прямо на нашу машину. А мы стояли у борта, у северной стены, и от дежурного нас отделяли всего двадцать метров пустого двора и три поленницы дров.

Я тронул Краузе за локоть.

— Слышал?

— Слышал, — он ответил по-немецки, почти беззвучно, одними губами.

— Тогда не тянем. Идём. Если что, у меня ранение плеча. Понял?

— Понял…

Краузе выпрямился. Повязка на голени натянулась, он скривился, но тут же выровнял лицо. На заставе он уже показал, что умеет держаться, а это был уже не шлагбаум и не унтер, а комендатура, где его знали в лицо.

Я повернулся к Сидорову. Гена стоял у водительской дверцы, руки в карманах немецкой шинели, пилотка надвинута на брови. Со стороны казалось, что это типичный скучающий водитель, дожидающийся приказа.

— Планшетку, — я протянул руку.

Сидоров достал из-за сиденья кожаную планшетку, снятую с Краузе на дороге, и вложил мне в ладонь. Я раскрыл её, проверил на ходу — всё было на месте — и вернул Сидорову.

— Слушай внимательно, — я говорил по-русски, тихо, почти касаясь губами ворота шинели. — Краузе идёт первым. Ты идёшь за нами и несёшь планшетку.

Сидоров кивнул.

— Краузе, — я перешёл на немецкий. — У дежурного ты не задерживаешься. Одно слово: личный доклад адъютанту и идёшь. Если спросит про пост, отвечаешь, как оно есть, да, разрушен, но все подробности лично. Понял?

— А что отвечать про вас?

— Если спросит про меня — контужен, ранение плеча… потерял много крови, поэтому ты всё время идёшь рядом со мной. Если спросит, почему телефон седьмого молчит, ты не знаешь. Ты уехал до того, как линия оборвалась. Усёк?

Краузе кивнул.

Я посмотрел на часы. Восемь ноль одна.

— Тарасов, — я обернулся к кузову и сказал это едва слышно, по-русски. — Ты остаёшься. Держишь Рота под тентом. Через двор его не ведём: Краузе знает здание, а связанный Рот привлечёт лишнее внимание. Если кто-нибудь из дворовых подойдёт к машине — не стреляй. Если начнут поднимать тент — действуй.

Тарасов не ответил, и после этого мы двинулись.

Краузе шёл первым, прихрамывая, но держа спину прямо. Он быстро вошёл в свою роль, в роль раздражённого обер-лейтенанта, который устал и вернулся с инспекции. Я держался за его локоть, изображая раненого, а Сидоров шагал в шаге позади с планшеткой — как будто при деле.

Двор мы пересекли за двадцать секунд. Прошли поленницы, прошли мимо разбитой телеги, кучи песка и лопаты, которая валялась прямо на дороге. Часовой у крыльца посмотрел на нас, увидел офицерские погоны Краузе, мою повязку, Сидорова с планшеткой и отвернулся. Мы для него были одной из десятка групп, проходивших через комендатуру каждое утро.

Затем мы поднялись по трём ступенькам на крыльцо дежурки, и в этот момент из окошка за нами выглянул тот самый обер-фельдфебель.

— Обер-лейтенант Краузе?

Краузе остановился. Я чуть наткнулся на его спину, изображая, что не удержал равновесие.

— Что вам? — Краузе сказал это тем самым тоном, который мы отрабатывали: раздражённо, устало, с интонацией человека, у которого болит нога и нет времени на дежурных.

— Телефонный доклад с седьмого поста, — дежурный посмотрел в свой журнал. — Не прошёл в восемь ноль-ноль. Почему вы уже здесь, обер-лейтенант?

Вот так. Вопрос был простым и опасным: Краузе должен был доложить с поста, а вместо этого стоял во дворе комендатуры.

Но Краузе не растерялся. Наш новый друг говорил ровно, всё с той же усталой интонацией и раздражением на лице. Мол, с какого такого рожна я перед тобой отчитываться буду? Мусор…

Он ответил так, как мы репетировали, но дежурный перебил его на середине фразы.

— Вы выехали в пять тридцать, — сказал он. — Почему вернулись до срока и не доложили через резерв?

Краузе напрягся. По легенде, он осмотрел разрушенный пост, оставил четверых у моста и вернулся с личным докладом. В целом это ещё могло сработать. Но теперь дежурный хотел знать, почему офицер оказался в комендатуре именно к восьми, вместо того чтобы передать доклад с места.

— Только рискни, — прошипел я на немецком. — Выкручивайся, или я…

Краузе ничего не ответил. Однако он успокоился и просто думал, что тут можно было сказать. Я видел, как его глаза метнулись вправо, к двери дежурной, потом влево, к лестнице, потом ко мне. Одно короткое движение, которое могло означать что угодно, но я-то знал: он оценивал, успеем ли мы проскользнуть наверх, пока дежурный формулирует вопрос. Тот самый, который вертелся на моём языке.

Дежурный не стал формулировать то, чего опасался я. Он сделал кое-что другое, вернулся обратно к себе, затем послышалось:

— Генрих.

И где-то со стороны появился парнишка лет семнадцати в серой гимнастёрке без опознавательных знаков. Говорил он на немецком, без акцента.

«А-а-а, посыльный…»

Он прибежал в дежурку и через пару секунд вылетел оттуда с конвертом в руках. Спустя мгновение он пробежал мимо нас к лестнице. Видимо, на доклад к Шварцу.

Я посмотрел на Краузе. Он побледнел, губы сжались, а взгляд метнулся к лестнице. Шварца он знал лично, трижды сдавал ему доклады и понимал, какие вопросы сейчас услышит.

— Так, вы мне ответите? — повторил свой вопрос дежурный.

Понимая, что Краузе вот-вот просто обосрётся, я забрал у Сидорова планшетку, раскрыл её медленно, будто рука плохо слушалась, вынул маршрутный лист и положил его на подоконник дежурной комнаты, прямо в форточку. Планшетку вернул Сидорову.

— Личный доклад о подобранном уполномоченном и нападении на пост, — сказал я по-немецки, старательно коверкая слова, как человек, который