ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Ковригин выслушал заключение и, когда асессор закончил, попросил слова:
— Железо плохое — с этим я спорить не стану, ваше высокоблагородие. Так с поставщика и спрос. Я принимал по бумаге, бумага была на заводскую полосу. Обманули меня, как и Курбатова.
— Вы утверждаете, что не знали о несоответствии выданного железа? — уточнил Дубенский.
— Именно так, — с заминкой подтвердил Ковригин. — На завод поступали большие партии. Приёмщик не может разрубить каждую полосу, иначе нечего будет выдавать мастерам. Если поставщик представил негодное железо под видом хорошего, моя вина может быть лишь в том, что недостаток вовремя не обнаружили.
Когда асессор спросил о выдаче, Ковригин сослался на заводской порядок: принимал он, отпускала хозяйственная часть, а мастера расписывались за полученное. Гусев записал ответ, после чего председатель велел ввести Мокея. Того привели двое конвойных. За время заключения скупщик осунулся, борода отросла, а кафтан на нём висел мешком. Увидев Ковригина, он задержался возле двери, но сопровождавший солдат указал на место перед столом.
Мокей подошёл, поклонился комиссии и принялся оправлять ворот:
— Мне, ваше высокоблагородие, сказать есть что. Я ещё следователю объявлял, что всё по правде покажу. Только прошу учесть, что сам явился с объяснением и никого больше покрывать не собираюсь.
— Ваше прошение находится в деле, — ответил Дубенский. — Говорите о том, что вам известно. Просьбу вашу комиссия рассмотрит отдельно.
Мокей покосился на свою книжку возле аудитора:
— Железо я принимал от разных людей. Были и казённые стволы, только не я их с завода выносил. Мне приносили, я платил. А которые хорошие были, те от его благородия шли.
— От кого именно? — спросил председатель.
Мокей повернулся к Ковригину:
— От штабс-капитана. Не всегда он сам приносил. Люди его были, говорили, что от его благородия. Я за то и деньги отдавал.
— Можете назвать приносивших? — спросил Дубенский.
Мокей назвал двух человек, которых помнил, а по остальным предложил смотреть записи. Объяснил, что за некоторые изделия расплачивался сразу, другие принимал с отсрочкой. Поэтому в книжке рядом с номерами стояли и даты, и суммы.
Ковригин прижал ладонью край своих бумаг и посмотрел на председателя. Едва получив разрешение, заговорил быстрее прежнего:
— Расчёты вора, который нынче торгуется за свою шкуру, ваше высокоблагородие. Он сам признаёт, что приобретал казённое имущество неизвестно у кого. Теперь желает облегчить наказание и называет моё имя.
— Ваше возражение принято, — ответил Дубенский. — Аудитор, представьте результаты проверки книжки.
Гусев развернул таблицу:
— Двадцать один из двадцати трёх номеров совпал с заводскими книгами. Стволы списаны в лом по актам Ковригина, после чего оказались у Мокея. По двум оставшимся связь с заводским списанием не подтверждена, в этот счёт они не включены.
— Подписи на актах признаёте? — спросил Дубенский у Ковригина.
— Признаю, ваше высокоблагородие, — ответил тот. — Акты составлялись при исполнении моих обязанностей.
— Чем объясните, что забракованные вами стволы оказались у скупщика? — продолжил председатель.
— Я подписывал по осмотру, дальше распоряжалась хозяйственная часть, — возразил Ковригин. — Если вместо переплавки стволы продали, пусть отвечают продавшие. С меня спрашивайте за недосмотр, а не за кражу.
Я слушал спокойно. Ковригин явно готовился к этим вопросам и удобных объяснений припас немало. Пусть выскажется. Мне нужно было, чтобы его ответы проверили до конца.
На дальнейшие вопросы Ковригин отвечал ссылками на обязанности кладовщиков.
— Да ты же сам мне… — не выдержал Мокей, повернувшись к нему.
— Дождитесь вопроса, — оборвал скупщика Дубенский.
Ковригин откинулся на спинку стула. Выходило, что его повсюду обманывали, а он лишь подписывал бумаги. Однако комиссия ещё не выслушала человека, который три года назад стоял у самой кучи железа.
— Ввести свидетеля Захара, — распорядился Дубенский.
Ковригин как раз складывал бумаги в ровную стопку. Услышав имя, он остановился, оставив ладонь на верхнем листе, и повернул голову к двери. До сих пор бывший приёмщик смотрел туда, где решали его дело. Теперь — туда, откуда должны были войти.
Дверь открылась, и сопровождавший офицер пропустил в зал Захара. Старик пришёл в праздничном кафтане. В одной руке он держал палку, другой придерживал шапку. Дойдя до указанного места, остановился и поклонился комиссии. Дубенский назвал его имя, уточнил возраст и прежнее занятие, после чего велел привести к присяге. Захар подошёл к священнику, перекрестился и повторил положенные слова. Затем поцеловал крест и Евангелие, вернулся к столу и положил шапку на свободный стул.
Гусев тем временем достал из ящика старый обломок. Бирка с номером оставалась на месте; аудитор предъявил её председателю, а затем положил железо перед свидетелем.
— Знаешь ли этот предмет? — спросил Дубенский.
Захар наклонился, взял обломок и повернул его к окну. Некоторое время рассматривал поверхность, потом провёл большим пальцем возле излома:
— Этот я сам ему отдал. С Тимофеевой партии.
— Кому отдали? — спросил Дубенский.
— Ивану Тимофеевичу. — Захар указал на меня, но сразу вернулся к обломку. — Железо от той работы осталось, из-за которой Тимофея потом судили.
Дубенский попросил рассказать, откуда у старика появился этот кусок и что ему известно о самой партии. Захар поставил палку возле ноги и заговорил. Начал с заводского двора, где три года назад принимали и разбирали ствольное железо. Полосы лежали возле навеса, отдельно от уже выданного мастерам материала. Часть предназначалась для новых партий, часть ожидала дальнейшей проверки. Захар тогда работал рядом и видел, как Тимофей пришёл получать железо.
— Ковригин у кучи стоял, ваше высокоблагородие, — рассказывал старик. — Сам показал Тимофею полосу, велел взять её на работу. Хорошее было железо, заводское. Я его до того смотрел, край под зубило подводил. Плотное, не мазалось. Тимофей тоже поглядел, после чего полосу отложили особо, чтобы с другим железом не смешалась.
— Чем эта полоса отличалась от остальных? — уточнил председатель.
— Конец у неё был неровный, со старым сломом, — ответил Захар. — Не поперёк ровно отсечено, а будто кусок вырвало. И по одному краю маленькая выщербина шла. Я её запомнил, потому как прежде сам тот конец смотрел. Клеймо ещё стояло.
Дубенский велел аудитору отметить приметы, затем спросил, видел ли Захар, как полосу унесли с заводского двора.
— Нет, ваше высокоблагородие, — ответил Захар. — Видел, как Ковригин её выбрал и отдельно положил. А что потом было с той кучей, не скажу.
Я спокойно ждал. Старик говорил только о том, что видел сам. Любая догадка дала бы Ковригину повод оспорить его слова, и я был благодарен Захару за эту точность.
— Когда вы узнали о замене железа? — спросил Дубенский.
— Когда с Тимофеевой работой беда вышла, — ответил старый ствольщик. — Стволы начали