ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Это в показании отмечено, — ответил председатель. — Комиссия принимает к сведению как сообщённое свидетелем, так и пределы его осведомлённости.
— Всё же на дворе скупщика можно было ошибиться, — заметил Ковригин. — Свидетель не мерил ни длины, ни веса.
— Какие именно приметы вы узнали? — спросил председатель Захара.
— Слом на конце, с уступом и выщербиной по одному краю. У Мокея клеймо уже срублено было, а край тот, — ответил Захар. — Длины я не мерил, веса не знаю.
Гусев занёс ответ, не прибавляя к нему заключений.
Председатель повернулся к скупщику:
— Мокей, вы сказали: человек привёз. Кто?
— Не упомню, ваше высокоблагородие, — ответил Мокей. — Давно было, носили разные. Сказал — от его благородия, я и взял.
Гусев записал ответ слово в слово.
Ковригин снова попросил разрешения задать вопрос:
— Ваше высокоблагородие, я прошу выяснить, почему свидетель всё это время молчал. Дело тянется три года, о нём и на заводе, и при ревизии спрашивали. Почему же именно сейчас он вспомнил, что видел полосу на дворе скупщика?
Дубенский посмотрел прежний протокол и спросил Захара:
— В апреле вы отвечали следователю, что ничего не помните. Почему теперь говорите иначе?
Захар переставил палку ближе к стулу. Несколько мгновений смотрел на председателя, затем ответил:
— Внуков кормил. Нынче за сына моего другой поручился. Стало быть, могу и правду сказать.
На последних словах он повернул голову ко мне и виновато вздохнул.
«Свидетелем не пойду, я тебе говорил», — сказал он мне когда-то у верстака. Теперь стоял под присягой.
— Где теперь служит ваш сын? — спросил Дубенский.
— У Голутвина, в мастерской Ивана Тимофеевича, — Захар кивнул в мою сторону. — Стволы делает. Купец ему за работу платит. От заводской приёмки сын теперь не зависит. Ковригин надо мной больше не властен. Вот и говорю правду.
Старик повернулся ко мне:
— Простите меня, Иван Тимофеевич, что так поздно заговорил.
Я встретил его взгляд и молча кивнул.
Ковригин резко поднялся со своего места:
— Ты, старый…
— Сидеть! — оборвал его председатель.
Конвойный сделал шаг к столу подсудимого. Ковригин тут же опустился на стул. Его рука потянулась к стопке актов и остановилась на краю стола.
— Вопросы задавать через меня, — напомнил Дубенский.
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — выдавил Ковригин, отводя взгляд от Захара. К бумагам он больше не притронулся.
Аудитор дочитал записанное Захару. Старик подтвердил показание и поставил подпись в указанном месте. Дубенский после короткого совещания с асессорами распорядился провести очную ставку по обстоятельствам выбора и дальнейшего движения хорошей полосы.
Ковригину предложили ответить, признаёт ли он, что лично отбирал железо для партии Тимофея Курбатова.
— Хорошую полосу из той поставки я принимал, — Ковригин помедлил, подбирая слова. — Но чтобы именно этому мастеру показывал и отдельно откладывал, не помню. При выдаче бывало много людей, столько лет прошло.
Захару повторили вопрос.
— При мне показывал, ваше высокоблагородие, — ответил он. — Тимофей стоял возле кучи, Ковригин сам полосу выбрал и отложил. Конец у неё был сломан, я его хорошо запомнил.
— Подсудимый, утверждаете ли вы, что свидетель ошибается? — спросил председатель.
Ковригин взглянул на Захара, но тут же отвёл глаза к председателю.
— Не помню, ваше высокоблагородие, — повторил он уже тише.
Гусев закончил записывать ответ Ковригина и подал протокол председателю. Дубенский сверился с асессорами, ещё раз спросил Захара о времени заводской выдачи и, получив ответ, велел занести, что точного числа свидетель не помнит:
— Свидетелей вывести. Комиссия остаётся для составления сентенции.
Захар забрал шапку и палку. Я вышел вслед за ним. Влас ждал в коридоре; Мокея уже увели под конвоем другим проходом. Выходя, я оглянулся. Ковригин потянулся забрать со стола свои бумаги, но конвойный велел оставить их аудитору. Бывший приёмщик отпустил последний лист и пошёл к другой двери, между двумя солдатами. Теперь его уводили не из-за барки — сегодня комиссия разбирала подмену железа моего отца.
Захар остановился у окна и поправил шапку. Влас стоял неподалёку, придерживая пустой рукав. Никто не спрашивал, чем кончится дело.
Гусев вышел из зала с несколькими листами и задержался возле меня:
— Сентенция в отношении офицера пойдёт на высочайшую конфирмацию, Курбатов. Заводу объявят, но до утверждения наказание не исполняется.
— В заводском приказе назовут Тимофея Курбатова, господин аудитор? — спросил я. — Скажут, кто подменил железо для его партии?
Гусев остановился, придерживая листы:
— Назовут обоих. Эти обстоятельства вошли в сентенцию.
Я поблагодарил его.
В среду, тридцать первого мая, я пришёл на заводскую приёмку. Накануне Аверкиев сообщил, что здесь огласят приказ о сентенции военно-судной комиссии по делу Ковригина и Мокея. На дворе ещё стояли стойки для ружей, вдоль длинного стола лежали измерительные инструменты. За этим столом весь прошлый год распоряжался Ковригин. Теперь за ним другой офицер проверял ведомость с писарем.
У стены собралась артель Шаброва. Пров Игнатьич стоял впереди, в своей потёртой шапке; рядом с ним я узнал людей, работавших над затворами. Приблизившись, я поздоровался и спросил:
— Всю артель вызвали?
— Раз на приёмке приказ читают, значит, слушать всем положено, — ответил Шабров. — Мы тут и в декабре стояли. Тогда про Тимофеево железо объявляли.
Отцу в декабре вернули доброе имя, установив, что его стволы погубил негодный материал. Но кто отдал вместо хорошего железа плохое, тогда не назвали.
К назначенному часу приёмный двор заполнился. У стола встали несколько заводских чиновников, позади расположились мастеровые из разных цехов. Разговоры постепенно стихли, когда появился адъютант с толстой папкой в руках. Офицер, занимавший место приёмщика, уступил ему стол. Адъютант разложил бумаги, сверил номер приказа с журналом и объявил, что будет прочитана выписка из приказа по Тульскому оружейному заводу о сентенции военно-судной комиссии по делу бывшего приёмщика штабс-капитана Ковригина и мещанина Мокея.
Адъютант прочёл заглавие и ссылки на заводские книги. Затем — резолюцию:
«Бывшего приёмщика Тульского оружейного завода штабс-капитана Ковригина признать виновным в злоупотреблении по должности, подмене казённого ствольного железа и продаже казённого имущества на сторону. Присудить к лишению чинов и всех прав состояния и ссылке на поселение. Сентенцию представить на высочайшую конфирмацию; впредь до оной содержать под стражей».
В приказе следовало и решение о Мокее: мещанина за участие в сбыте казённого железа присудили к арестантским ротам гражданского ведомства. Его книжку, сверенную с заводскими книгами, упомянули среди доказательств. Адъютант перевернул страницу и продолжил уже медленнее, разбирая длинные канцелярские строки.
— Обстоятельства, установленные военно-судной комиссией, — прочитал он.
Здесь прямо говорилось, что прежняя ревизия установила негодность материала на партии Тимофея, но только теперь удалось назвать виновного в подмене. Затем прозвучала главная строка:
«…полосу, выданную на партию мастера Тимофея Курбатова, подменил приёмщик штабс-капитан Ковригин, а