ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Поштучно, на определённую работу, — ответил я. — Давайте посмотрим всю поставку, из которой выдавали железо отцу.
Аудитор достал ведомость и книгу выдачи. Я нашёл отцовское имя и просмотрел соседние строки.
— По этой книге отец получил хорошую полосу, — заметил я. — Но ревизор установил, что ему досталась кричная. Нужно проверить остальные выдачи: дошло ли хорошее железо до других мастеров.
— Книга сама этого не докажет, — возразил Гусев. — Здесь могли написать то же самое, что и возле вашей фамилии.
— Потому и нужна ведомость ревизорской проверки, господин аудитор, — пояснил я. — Если остальные получатели подтвердились, станет ясно, сколько хороших полос ушло мимо назначенной работы.
Гусев задержал на мне взгляд, затем потянул к себе другую папку. Некоторое время сверял документы, проводя пальцем от строки к строке.
— Двенадцать хороших полос поступило, все распределены, — произнёс он наконец. — Получение одиннадцати ревизор подтвердил. На партию Тимофея вместо хорошей выдали кричную. Вы правы: одна полоса до своего получателя не дошла.
Я посмотрел на отцовское имя. Три года за негодную работу отвечал он, пока хорошее железо продавали на чужом дворе.
Гусев придвинул книжку Мокея и сравнил даты:
— Эта покупка сделана приблизительно через месяц после выдачи. Других хороших заводских полос за тот год у него не записано.
— Теперь нужно сопоставить это с показанием Захара, — предложил я. — Сам по себе счёт ещё не доказывает, что у Мокея лежала именно отцовская полоса. Захар узнал её по слому и выщербине.
— Сопоставим, — согласился Гусев. — Показание уже у следователя.
Он отметил в заключении, что проверить распределение полос предложил мастер Курбатов, а сверку произвёл аудитор Гусев.
— На комиссии ваше участие назову, — сказал он, закрывая папку. — Если понадобятся дополнительные объяснения, вызовем.
Я поблагодарил его, забрал пустую сумку и вышел.
В четверг, восемнадцатого мая, меня вызвали в зал при губернском батальоне, где заседала военно-судная комиссия. Дежурный сверил фамилию с повесткой и велел дожидаться за дверью. По старому порядку суд проходил без публики: подсудимые отвечали сами, свидетели входили по одному, а все показания заносились в дело. В зале за длинным столом сидел председатель — полковник Дубенский — с несколькими офицерами-асессорами. Среди них был капитан губернского батальона. Гусев расположился сбоку, перед ним лежали папки и ящик с опечатанными обломками. Ковригин уже находился за столом подсудимых. В мундире, с аккуратно сложенными бумагами, он держался почти как на заводской приёмке. Увидев меня, поднял голову и вновь обратился к председателю.
— Мастер опытной партии Иван Тимофеевич Курбатов? — спросил Дубенский.
— Так точно, ваше высокоблагородие, — подтвердил я.
— Вы представлены, — сказал Дубенский, — для удостоверения вещественных доказательств, принятых аудитором шестого мая. Прежде приведём вас к присяге.
Священник, стоявший возле небольшого столика с крестом и Евангелием, подозвал меня. Я повторил положенные слова, поцеловал крест и вернулся к месту, указанному офицером. Гусев открыл ящик и достал два опечатанных свёртка. Печати на бирках оставались целыми. Аудитор зачитал номера и даты приёма, после чего положил обломки перед председателем.
— Курбатов, объясните комиссии, откуда у вас эти предметы и как они сохранялись до передачи в дело, — распорядился полковник.
Я указал на потемневший обломок:
— Этот получил от ствольщика Захара, из отцовской партии. Светлый — от ствола, разорвавшегося прошлой весной на станке Власа. Сам разрыв я не видел. Влас опознал железо на сходе, при старосте и мастеровых. Оба обломка хранились у меня дома, шестого мая я передал их аудитору Гусеву.
Гусев подтвердил приём и предъявил опись. Ковригин тут же попросил слова:
— Ваше высокоблагородие, железо валяется по всей Туле. Кто докажет, что это те самые обломки, а не подобранные позднее?
— Происхождение проверим по другим свидетелям, — ответил Дубенский. — Курбатов, пока оставайтесь в зале.
Я сел у стены. Ковригин разровнял свои бумаги. Ни о барке, ни о записке его пока не спрашивали.
Следующим вызвали Власа. Он вошёл с подвёрнутым правым рукавом, снял шапку и после присяги подошёл к столу. Гусев предъявил ему светлый обломок.
— Знаете этот предмет? — спросил Дубенский.
Влас повернул железо левой рукой:
— С моего станка, ваше высокоблагородие. Здесь край выворотило, а с другой стороны ровнее осталось. На сходе я его уже узнавал.
Он назвал число приёмки и рассказал о разрыве. Причину определять не взялся: для этого, по его словам, следовало спросить знающих мастеров.
— Что сделали с остатками? — спросил один из асессоров.
— Собрать велели в тот же день, — ответил Влас. — А в лом записали через три недели. Это из книги на сходе узнал, сам я заводских книг не веду.
Гусев подтвердил обе даты по выписке.
Ковригин снова обратился к председателю:
— Человек с обидой, ваше высокоблагородие. Кисти лишился и с тех пор винит приёмку. Да и Курбатову обязан: тот ему тогда руку перетянул, от смерти уберёг. Теперь свидетель за него что угодно подтвердит. Прошу выяснить, не сговорились ли они.
Вот же человек. Я тогда Власу жизнь спас, а он и это мне в вину ставит. Я удержал спокойное лицо и дождался вопроса председателя.
— Что ответите? — спросил Дубенский у Власа.
— Без руки остался, ваше высокоблагородие. Как тут без обиды? — ответил Влас. — Ивану Тимофеичу за жизнь благодарен. Только сговора не было. Это железо я узнаю. От моей обиды оно другим не стало.
Дубенский выслушал его и отпустил. Затем передал обломки асессору-артиллеристу, пожилому подполковнику с густыми седыми усами.
— Курбатов, вы прежде указывали на порок железа, — обратился ко мне подполковник. — На чём основано ваше суждение?
Я поднялся:
— Я сын Тимофея, ваше высокоблагородие. Потому и прошу проверить мои слова: проведите ногтем поперёк излома. На обоих обломках.
Получив разрешение председателя, подполковник взял старый кусок и повернул к окну. Ноготь задержался на внутренней прослойке. Офицер рассмотрел её через очки, затем проверил второй обломок.
Я следил за его руками. Здесь за меня уже не требовалось ни поручаться, ни благодарить. Железо осматривал человек, который отца не знал и мне ничем не был обязан.
— Курбатов прав. Порок в полосе, — заключил асессор, положив обломки рядом. — Сидел до ковки, ствольщик его туда не посадит. На обоих одинаково. Стволы разорвало от негодного железа.
— Отчего заключаете, что порок был до ковки? — спросил Дубенский.
Асессор показал внутренний слой, по которому расходилось железо: при работе ствольщика подобная прослойка не могла появиться внутри готового изделия. Гусев занёс объяснение в протокол. Тимофея оправдали ещё в декабре. Теперь перед комиссией подтвердили, что негодным было выданное железо; оставалось установить, кто распорядился выдачей. Я