Без страха и упрёка 7 - Андрей Борисович Земляной

— А какая нам разница? — спокойно ответил Громов. — Значит есть у него в аппарате кто во всём это дока. Он ведь правду про утюги сказал. И про замки тоже. И самое главное, знает, где взять то, чего нам не хватает. Я сегодня видел его секретаря, так у той цацы, целый чемодан заявок от предприятий, и ни одну не завернули. Только вместе с заявкой требуют план модернизации и обязательства по качеству. Не по валовому выпуску, заметь, а именно по качеству.

Корнеев наконец сел и некоторое время молчал, барабаня пальцами по столешнице.

— Знаете, что меня больше всего задело? — произнёс он уже значительно спокойнее. — Когда этот сопляк сказал, что мы к рабочим скотски относимся. Вот это я ему простить не могу. У меня люди три года почти без выходных работали, ночами у станков стояли, фронту продукцию давали. И теперь мне будут рассказывать, что я их не берегу?

— А сколько у тебя женщин после смены домой приходят и ещё полночи собственную одежду перешивают? — негромко спросил Громов. — Потому что купить приличную не могут. Я, Петя, тоже три года на производстве жил, но вот недавно зашёл к своим швеям, а они пальто одной из работниц переделывают. Своё, фабричное. По швам распустили, заново подкроили, подогнали по фигуре, пуговицы сменили и получилась красавица. А ведь это наши работницы сделали, на наших машинах, из нашей ткани. Только после смены, для себя, а не по утверждённой технологии.

— И что?

— А то, что умеем мы всё, Петя. Просто не требуем этого от производства. Нам бы план закрыть, премию получить, отчитаться и следующий месяц пережить. Вот и выходит, что на работе наши люди гонят вал, а дома исправляют то, что сами же сделали.

Левшин кивнул, вспомнив свои недавние разговоры с мастерами.

— У меня технологи давно просят разрешения изменить несколько колодок, поставить другую подошву и перейти на более дорогие нитки. А я им что отвечал? Себестоимость вырастет, план сорвём, потом министерство спросит. И получается, что экономим тридцать копеек, а готовые туфли месяцами в магазинах лежат. Зато план выполнен, показатели хорошие, и все довольны, кроме покупателя.

— Ладно, допустим, — Корнеев тяжело вздохнул. — Но нельзя же за один день перестроить целую промышленность.

— Никто и не требует за один день, — заметил Громов. — Нам предлагают помощь и время. Но предупреждают, что вечно терпеть наши фокусы никто не собирается. И самое главное, теперь у торговли есть выбор. Раньше покупатель брал то, что мы производили, потому что больше брать было нечего. А теперь появились кооперативы, немцы, японцы, англичане. И мы вдруг обнаружили, что наши покупатели вовсе не обязаны терпеть всё, что мы им продаём.

Корнеев поднялся, подошёл к окну и некоторое время смотрел на улицу, где в потоке машин уже мелькали ярко-жёлтые японские такси.

— Получается, что зарвались мы, мужики, — нехотя признал он. — Я вот сейчас вспоминаю, сколько раз мне начальники цехов предлагали что-нибудь изменить, а я их разворачивал. Не до того, мол, план горит. Потом привыкли, и предлагать перестали. И сам ведь прекрасно вижу, что половина наших тканей годится только на постельное бельё да рабочие халаты, а красивые расцветки мы почти не делаем. Зато на совещании первым заорал, что нас обижают.

— Зарвались, Петя, — согласился Левшин. — В войну нам за каждый лишний метр ткани и каждую пару сапог спасибо говорили, и правильно делали. Но война закончилась, а мы всё продолжаем работать так, словно главное, чтобы солдат был обут и одет, а уж как он выглядит и удобно ли ему, дело десятое.

— И ведь генерал предложил не разгонять нас, а помочь, — добавил Громов. — Я после выступления подошёл к его секретарю и записался на приём. Хочу попросить новую раскройную линию, специалистов по моделированию и разрешение на пробную серию костюмов по нормальным лекалам. Если получится, постепенно весь ассортимент пересмотрим.

— Я тоже пойду, — решил Левшин. — Только сначала со своими технологами поговорю. Пусть мне объяснят, чего им действительно не хватает и что они способны сделать собственными силами. А то опять начнём всё на снабжение валить.

Корнеев повернулся от окна и посмотрел на коллег.

— Ладно. И я съезжу. А заодно попрошу показать мне эти самые британские ткани, которыми теперь вся Москва восхищается. Только сначала придётся перед генералом извиниться. Всё-таки лишнего я сегодня наговорил.

— Извинись, — одобрил Громов. — Думаю, он не злопамятный. Ему, насколько я понял, от нас совсем другого надо.

— Чего именно?

— Чтобы мы наконец начали выпускать то, что людям нужно, а не то, за что нам удобнее отчитываться.

Левшин усмехнулся, поднимаясь из-за стола.

— Вот ведь зараза какая. Всю жизнь руководим заводами, войну прошли, наград у каждого на груди хватит, а пришёл молодой генерал и за полчаса объяснил, что мы работаем неправильно.

— Самое обидное, Коля, — Корнеев забрал со стола папку и направился к двери, — что он ведь прав, во всём, этот сукин сын. И мы это прекрасно знаем.

[1] Строчка из «великой ектеньи», то есть молитвы, произносимой в православном храме дьяконом во время обедни (литургии Иоанна Златоуста). Это молитва «о благорастворении воздухов, о изобилии плодов земных и временах мирных…».

[2] Что и случилось при Хрущёве вынудив его закрыть кооперативы и под это дело ограбив их.

[3] Именно так назывались войска специального назначения, а когда их стали называть «спецназ» «осназом» стали называть войска РЭБ.

По многочисленным просьбам тружеников Украинского автономного района, её переводят в статус областей РСФСР, пятью областями, и одним городом центрального подчинения.

Такой указ был единогласно принят на очередной сессии Верховного Совета, ещё раз подтвердив курс страны на единую структуру без излишних административных барьеров и отягощения административного аппарата.

Из статьи в газете Правда 15 июня 1945 года.

Лаврентий Павлович отложил папку, снял пенсне. Сводки МГБ, разведывательные донесения и отчёты промышленников занимали добрую половину стола. Война закончилась, но работы у органов меньше не стало. Только теперь частенько приходилось разбираться с теми, кто нередко и сами не считали себя врагами советской власти.

Впрочем, некоторые перемены радовали. После устранения Куусинена и Хрущёва внутрипартийная борьба как-то вдруг потеряла прежний накал. Карьеристы конечно остались, но исчезли центры кристаллизации заговоров, потому как каждый раз, за разговорами об идейной чистоте и истинном ленинизме, скрывалась борьба за должности и влияние, притом методами, достойными уголовного суда. И стоило разобрать эту