Без страха и упрёка 7 - Андрей Борисович Земляной
Оставшись один, Берия взглянул на карту. Америка явно теряла инициативу, Европа восстанавливалась, причём в целом медленнее чем Германия, Китай воевал, Британия искала своё место под солнцем, а СССР фактически становился центром новой системы отношений. Причём без армий по всей Европе и попыток навязать соседям свои порядки. Достаточно было предложить выгодную торговлю, работу, технологии не посягая на их право самостоятельно принимать решения.
«Надо поговорить с Хозяином, — решил Берия. — Мы всё ещё пытаемся управлять некоторыми вещами приказами и запретами, а этот прохвост добивается того же, создавая условия, при которых люди сами делают необходимое».
Он открыл донесение о новых советско-японских промышленных проектах. Там снова обнаруживалась комбинация Штурмина, настолько выгодная, что японские промышленники уже перессорились за право участвовать. И Берия подумал, что впервые за много лет его больше занимают не те, кого предстоит арестовать, а те, кому необходимо обеспечить возможность работать.
В это же время в Нью-Йорке Бернард Барух отложил доклад, снял очки и долго смотрел на карту Европы, занимавшую почти всю противоположную стену кабинета. Рядом лежали сводки промышленного производства, банковские и биржевые отчёты, донесения из Лондона, Гонконга, Берлина и Токио, а также материалы, подготовленные аналитической службой Клуба. Цифры были точны, источники надёжны, выводы аккуратно сформулированы, но от этого положение становилось лишь хуже, потому что практически всё, ради чего Соединённые Штаты вступили в большую европейскую игру, оказалось либо потеряно, либо превращалось в источник расходов, а не доходов.
И самое скверное заключалось в том, что никакой катастрофы вроде военного поражения не произошло. Америка победила, сохранила промышленность, огромный флот, мощную армию и теперь обладала атомным оружием. Она контролировала значительную часть европейской политики, имела военные базы, международные финансовые обязательства и множество правительств, готовых прислушиваться к советам Вашингтона. Только всё это богатство существовало преимущественно на бумаге, тогда как реальные деньги, технологии и производственные возможности постепенно уходили совсем в другую сторону.
Барух прекрасно помнил первоначальный расчёт. Германия должна была быть разгромлена и разделена, её промышленность — перейти под контроль победителей, Япония — превратиться в американский плацдарм в Азии, а Советский Союз, обескровленный тяжелейшей войной, неизбежно обратиться за кредитами, оборудованием и продовольствием. После этого можно было спокойно определять условия восстановления Европы, контролируя финансовые потоки, торговлю, технологии и доступ к сырью.
Всё выглядело логично, и именно это теперь раздражало больше всего. Они не совершили какой-то одной роковой ошибки, а ошиблись практически во всех исходных предположениях.
Русские не только победили Германию, но и получили её целиком, причём вместо уничтожения промышленности принялись восстанавливать заводы, сохранили инженерные школы и даже нашли применение осуждённым немецким специалистам. Япония, которую собирались окончательно лишить самостоятельности, теперь работала в теснейшей связке с Москвой, получая сырьё, энергию и практически неограниченный рынок сбыта. А Советский Союз вместо просьб о кредитах сам превратился в крупнейшего кредитора, располагающего золотом и такими запасами природных ресурсов, что прежние оценки его экономических возможностей можно было отправлять в корзину.
Особенно неприятным сюрпризом оказалось поведение Сталина. В Клубе ожидали привычной большевистской экспансии, революций, коммунистических правительств и советских гарнизонов по всей Европе. Но Сталин оставил войска только в Германии, совершенно не собираясь содержать за собственный счёт ещё десяток разрушенных стран. Более того, он предложил европейцам торговлю, кредиты и заказы без политических условий, лишив американцев наиболее удобного инструмента пропаганды. Невозможно убедительно пугать английского промышленника большевистским господством, когда тот получал из Москвы заказ, обеспечивавший его предприятие работой на ближайшие десять лет.
«Мы готовились бороться с распространением коммунистических армий, а получили распространение выгодных контрактов, — подумал Барух. — И совершенно не понимаем, как бороться с последним, потому как столетиями прививали именно контрактную модель мышления».
Он достал следующую папку, посвящённую Великобритании. Уинстон Черчилль оказался куда менее удобным союзником, чем предполагалось. Его антикоммунизм не вызывал ни малейших сомнений, но стоило поставить вопрос о выборе между интересами Британской империи и финансовыми планами Клуба, как премьер-министр совершенно спокойно предпочёл первое. Более того, он уже объяснил Баруху, что не намерен превращать Британию в американского должника, существующего исключительно благодаря благосклонности заокеанских кредиторов.
И теперь британская промышленность получала советские заказы, английские банки работали с русским золотом, а королевская семья готовилась к визиту в Москву. История с покушением на Штурмина вообще обернулась катастрофой для тех представителей Сити, на которых Клуб ещё недавно рассчитывал, как на надёжный инструмент влияния. Король получил повод вмешаться, парламент начал расследование, и из финансовых шкафов полезли такие скелеты, что прежние разговоры о неприкосновенности старинных городских привилегий стали выглядеть дурной шуткой.
Но самым неприятным стало поведение собственных финансистов. Ротшильды и Морганы прекрасно зарабатывали на проектах Штурмина, и никто из них не собирался отказываться от прибыли ради политических конструкций Клуба. Месторождения меди, алмазов, новые транспортные системы, радиовещание, перспективные финансовые услуги — всё это обещало доходы, которые трудно было даже оценить. Причём русские не требовали концессий, долей в компаниях или политических обязательств. Они продавали сведения о месторождениях, предоставляли доступ к рынкам, покупали оборудование и технологии, предоставляя инвесторам самостоятельно заниматься разработкой, производством и торговлей.
Заставить людей отказаться от такой возможности можно было лишь посредством жёсткого террора, но подобные меры немедленно вызывали сопротивление собственного бизнеса. И чем больше ограничений пытались установить американские ведомства, тем охотнее британцы, немцы и японцы занимали освобождающиеся места.
Барух с раздражением вспомнил, сколько усилий потратили на создание системы контроля технологических поставок в СССР. Они рассчитывали, что без американских станков, приборов и производственных лицензий Москва будет вынуждена согласовывать свою политику с Вашингтоном. Но русские объединили германскую, японскую и собственную научные школы, а затем добавили к ним британскую промышленность, получив практически замкнутую систему технологического развития. Теперь запреты сильнее били по американским производителям, чем по Советскому Союзу.
И ведь нельзя было сказать, что американские аналитики не предупреждали о подобной опасности. Предупреждали, но их заключения противоречили представлениям людей, привыкших считать американские деньги единственным источником промышленного развития мира. Слишком долго Соединённые Штаты имели возможность делать всё необходимое, и это породило опасную иллюзию, будто остальные страны обязательно нуждаются в том, что им предлагает Америка.
Отдельную папку занимали материалы о советском генерале Штурмине. Молодой человек с совершенно невероятной военной биографией, дважды Герой Советского Союза, заместитель председателя советского правительства, а теперь ещё и английский граф. Именно с его именем связывали появление огромного количества перспективных проектов, обнаружение неизвестных месторождений и создание новых промышленных направлений.