Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Я взял стопку и подумал, что за две недели обзавёлся уже второй парой ушей в Петербурге, и обе достались мне от женщин.

Виллие, прочтя вечером мою выписку, долго молчал.

— Ерофеев, — сказал он наконец. — Купец ваш чист?

— Ручаюсь. Он мужик прямой и в такое дело сознательно не полез бы.

— Тем хуже для него, — он постучал по листу. — Ежели люди, вошедшие с ним в долю, подсунут ему труху, перед казной отвечать станет он один. Своим именем и своим капиталом. А те, кто дал деньги, отойдут в сторону и после купят его же лавки за полцены. Так делается, Салтыков, и делается давно. Эта схема старше нас с вами вместе взятых.

— И что же, с нею ничего нельзя?

— Отчего же. — Виллие сложил лист. — Один винт из неё вынуть можно. Нужно только разобраться с человеком, который всё это подписывает.

Хорошо, что теперь об этом знал и Виллие.

И вот что во всём этом самое поганое: никто никого не травит нарочно, никто не подсыпает яду. Просто в госпиталь приходит холст, которым нельзя перевязывать, и кора, которая не лечит. А солдат, которого поят подкрашенной водой, умирает от лихорадки так же надёжно, как от отравы. Только виноватых нет, и все бумаги в порядке.

* * *

Вечером в отведённых нам комнатах при госпитале шла своя война, и была она куда веселее моей.

Никитин с Юлиусом разбирали ящики.

Немец наш прижился быстро. Он оказался длинным, нескладным, восторженным и совершенно бесстрашным в том, что касалось языков. Не зная по-русски и десятка слов, он лез в разговор с каждым, кто попадался, помогая себе руками, лицом и латынью. Никитин по-французски знал слов двадцать, вынесенных из больничных разговоров, и общались они на смеси, от которой у меня к вечеру начинала болеть голова.

— Ремень! — втолковывал Никитин, показывая. — Ре-мень. Затянул, палка, крутишь. Крутить понимаешь? Ту-ту-ту.

— Le garrot, — сиял Юлиус. — Гарро. Ремьен. Кру-тить.

— Во. Крутить. Только смотри сюда, дурья твоя башка. — Никитин перехватил ему руку. — Кровь стала, дальше не крути. Ещё раз крутанёшь, руку сгубишь. Понял? Кровь стала, стоп.

— Кров стал, стоп, — повторил Юлиус и записал в свою книжечку.

Я сидел в углу с чернильницей и писал письма, слушая всё это вполуха, и впервые за весь день на душе у меня стало спокойнее.

Штоссу ушли цифры. Что видел в Нарве, что в Дерпте, что в Риге. Койки, больные, лежащие на полу, сиделки, всё числом. Ему это заменяет письмо от родни, и он мне это простит.

Хотяинцевой я отправил скучное письмо про погоду и про ранние лифляндские заморозки. Вопросов не задавал: два я оставил ей ещё в Петербурге — кто интересуется армейскими подрядами и что говорят в гостиных о лекаре Салтыкове.

Барону я написал коротко и весело, зная, что читать он будет вслух всему дому и что всё мрачное придётся вычёркивать на ходу.

А Насте я писал долго и дольше всего перечёркивал.

В конце концов вышло у меня письмо про людей. Про Кауцмана, который двадцать лет режет и впервые узнал, отчего умирают его больные. Про Дейча, у которого жена ела бульон сама. Про Юлиуса со скаткой гипса, которую он держит как икону. Про то, что в Риге за рекой стоит лес мачт и что льняное семя грузят днём и ночью, покуда не встал лёд. Про рисунок, который лежит у меня за пазухой и который я разворачиваю чаще, чем следовало бы взрослому человеку.

Последнее я вычеркнул. Потом вписал обратно.

Разборчиво, как было велено.

— Михайло Алексеевич, — окликнул меня Никитин, не оборачиваясь. — А правда, что немцы наши всё запишут и через год оно у них по всем клиникам пойдёт?

— Правда.

— И имя ваше не поставят.

— Поставят или нет — дело десятое, — я запечатывал письмо. — Ты вот что мне скажи, Алексей. Тебе от того, что Кауцман станет мыть руки известью, хуже сделается?

— Мне-то? — Он подумал всерьёз, как всегда, когда я его спрашивал. — Мне лучше. У них учиться приедут, они и наше расскажут.

— Вот и весь ответ.

Юлиус, не поняв из нашего разговора ни слова, на всякий случай кивнул и сказал мне по-французски, что русские очень серьёзно говорят о простых вещах.

Из Риги выехали через два дня, на Митаву и дальше, на Шавли и Ковно, к Вильне.

Провожать меня Гагина не вышла, и я счёл это разумным. Вместо себя она прислала на постоялый двор корзину с дорожным припасом и записку в одну строку.

«Сушёного, копчёного и вяленого я туда класть не велела, помня ваши правила».

Никитин, прочтя, хохотнул от уважения.

— Дама с понятием, — объявил он, разбирая корзину. — Глядите, Михайло Алексеевич. Сухари, крупа, чай, сахар, масло в горшке. Ни колбасы, ни ветчины. И записочка. Другая бы окорок положила, а эта помнит.

— Эта всё помнит, Алексей. В том и дело.

Лифляндия кончилась, началась Курляндия, и разницу я видел прямо из окна. Мызы стали крупнее, деревни беднее, и всё чаще навстречу шли обозы, и все они шли к морю.

А на третий день погода переломилась.

Ночью ударил мороз, к утру отпустило, и тракт превратился в невиданную прежде кашу, по самые ступицы. Днём грязь стояла жидкая, к ночи схватывалась колом. Мы делали по сорок вёрст в день вместо восьмидесяти, а иной раз и того меньше. Фура с ящиками села дважды, и во второй раз её вытаскивали два часа всей командой, включая Виллие, который скинул шинель и толкал наравне со всеми, и я про себя отметил, что человеку этому за пятьдесят и что он ни разу не пожаловался.

Вечером на станции, отогреваясь чаем, я записал в тетрадь то, что стало для меня главным открытием этой дороги.

Мы едем по хорошему почтовому тракту, налегке, четырьмя каретами и двумя фурами, с подорожной главного инспектора, и делаем сорок вёрст в день. А армия пойдёт по этим же дорогам обозами в тысячи подвод, с артиллерией, в ноябре и в декабре. Всё, что я вычитал в бумагах Виллие про сроки подвоза, можно смело удваивать, а всё, что там написано про эвакуацию раненых в тыл, можно рвать на растопку.

Раненых