Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Знаю, — спокойно сказал Виллие. — Вас возненавидит половина госпитальной части, и на вас напишут столько доносов, что я заведу для них отдельный сундук. — Он помолчал. — Оттого и берите с собою вашего лекаря, вашу шпагу и ваши пистолеты, сударь. И ешьте только то, что варят при вас. Я это говорю без шуток.

Рига открылась на третий день к вечеру.

Я такого города ещё не видел. Крепостные валы, шпили в четыре ряда, узкие улицы, каменные амбары, а за рекой лес мачт, столько, что реки за ними не видно. Двина стояла свободная, навигация ещё шла, и весь город грохотал колёсами. Везли лён, пеньку, льняное семя, доски, всё к воде, всё в одну сторону, спеша, потому что через месяц-полтора станет лёд и до весны никакой торговли не будет.

— Богато живут, — сказал Никитин, вертя головой. — А не кланяются никому.

Госпиталь стоял в предместье, за валами, и был он вчетверо больше Мариинской.

Старшего лекаря звали Иоганн Крамер, и я понял всё про этого человека в первые же пять минут. Лет пятидесяти, серое лицо, руки в цыпках, мундир не первой свежести. Он выслушал, кто мы, и не испугался. Он обрадовался.

— Слава богу, — сказал он. — Слава богу, господа. Я семь месяцев пишу рапорты. Извольте, я вам всё покажу сам с удовольствием.

Он показал.

Полтораста коек по бумаге, сто девяносто больных в натуре, и сорок лежат на полу на соломе. Четыре сиделки на всех. Дров на неделю. Бельё меняют раз в две недели, потому что второго комплекта нет.

И рекруты. Их свозили сюда партиями, отставших и заболевших по дороге, и никакого положения о них не существовало вовсе. Солдатами они ещё не стали, полк за них не отвечал, а госпиталю их девать было некуда.

В третьей палате я нашёл то, чего искал и чего боялся. Четверо с жаром, с обложенным языком, и сыпи ни у кого. Тот самый жар.

— Отделять, — сказал я. — Нынче же. Отдельная палата, отдельная посуда, отдельная сиделка. Господин Крамер, у вас есть куда?

— Нет, — честно сказал он.

— Тогда освобождайте цейхгауз, что при бане. Я видел, он пустой. И вываривайте бельё. Я вам оставлю извести и покажу, как ею мыть полы и руки.

Крамер записывал за мной, как студент, и на слове «известь» поднял голову.

— А припас откуда? — спросил он. — Мне бельё не дают второй месяц.

Вот тут я и попросил показать мне кладовую.

Кладовая была сухая, чистая и полная, и этим она мне сразу не понравилась.

Бочки с корой выстроились передо мной рядами, полотно лежало штуками, спирт был в бочонках с казёнными клеймами. По ведомости всё числилось принятым месяц назад, первым сортом, за полную цену.

— Отчего же вы бельё не даёте, ежели полотно есть? — спросил я Крамера.

— Оттого, что оно не моё, — сказал он. — Это армейский запас, для похода. Мне из него не отпускают ни аршина, у меня своя статья, а по своей статье не подвезли.

Логика в этом была казённая, и спорить с нею было бесполезно. Я взялся за другое.

— Кору вскрывали?

— Комиссия смотрела при приёмке. Я не входил, я не по этой части.

Я велел вскрыть бочку.

Кора внутри была бурая, ломкая, с мелким крошевом на дне, и уже по одному виду её я понял, что мне сейчас скажет проба. Никитин без напоминания достал ложку, склянки и мою карточку с образцом цвета, ту самую, что мы делали для фармакопеи Виллие.

Пробу я поставил при всех, на бочке, за четверть часа. Толчёная кора, вода, кислота, отстоять и слить.

Цвета не было.

Я сделал вторую, из другой бочки, для верности. Тот же результат. Кора была мёртвая, лежалая, с примесью чужой трухи, и лечить ею лихорадку означало поить больных подкрашенной водой.

Крамер стоял над склянкой с лицом человека, которому показали покойника.

— Я этого не принимал, — сказал он тихо. — Господа, я этого не принимал. У меня и права нет. Приёмку вела комиссия, при ней был комиссар и был проезжий лекарь по назначению из Петербурга, я его в глаза видел один раз.

— Акты покажите, — сказал я.

Он принёс их сам, из своей конторы, и я стал читать.

Всё сходилось. Вес, счёт бочек, цена, сорт. Первым стояло имя комиссара. Ниже, второй подписью, в графе для лекарского освидетельствования стояло имя, которого я и ждал. И всё равно взгляд задержался на нём на секунду.

Дата стояла недельной давности.

— Ну что ж, — сказал я едва слышно. — Здравствуйте, господин Красовский.

Именно его подпись там и стояла.

Дальнейшее заняло у меня три часа.

Я списал акты своей рукой, все до единого, и Никитин переписал их вторым списком, потому что за год с Порфирием Саввичем мы оба выучились одному правилу: всякая бумага должна существовать дважды. Я запечатал пробы из обеих бочек в склянки, залил воском и надписал. Крамер дал мне свидетельство за своей подписью, что бочки вскрыты при нём и что кора в них такова, какова она есть.

Один список я отдал Виллие тем же вечером. Второй лёг ко мне за пазуху, к Настиному рисунку.

Виллие читал долго, шевеля углом рта.

— Быстро вы, — сказал он. — Я думал, до Вильны обойдётся.

— Что теперь?

— Теперь ничего. — Он сложил лист. — Теперь мы едем дальше и молчим. Одна партия коры — это одна партия коры, за неё вам скажут, что ошиблась комиссия, и накажут комиссара. А мне надобно не это. Мне надобно взять его на своём деле в главном госпитале, при армии, где счёт идёт не на бочки, а на обозы. Вы мне дали первую бумагу, Салтыков. Кладите её в сундук и ждите.

Ждать я умею. Только с этого вечера я знал наверняка то, что человек, опередивший нас, подписывает всё подряд не глядя, потому что глядеть ему незачем.

Из госпиталя я вышел в шестом часу, злой и голодный.

Смеркалось. Улица шла к рынку, торговки убирали товар, пахло рыбой, дёгтем и мокрым камнем, мимо катились телеги с последним льном на суда. Я шёл к карете, обходя лужи, и в голове у меня стояли бочки, акты и то, как я буду объяснять всё это в