Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

И тут за спиной у меня прозвучало, отчётливо и по-русски.

— Я же говорила, сударь, что своего добьюсь.

Я остановился.

Вдалеке от Петербурга, чужой город, чужой язык — и за спиной тот самый голос, которого я никак не ожидал здесь услышать.

Чёрт меня раздери. Да как это вообще возможно⁈

Я обернулся.

Она стояла в трёх шагах, у крыльца конторы с медной вывеской, в тёмном дорожном платье и в тёплой шали, и глядела на меня с тем спокойным весельем, с каким глядела всегда. Позади неё лакей держал папку с бумагами. Вокруг катились телеги со льном, кричали по-немецки, пахло рыбой и дёгтем.

Елена Кирилловна Гагина. За тысячу вёрст от Петербурга.

— У вас лицо человека, увидавшего покойника, — заметила она. — Полно вам, сударь. Я живая и по делу.

— По какому же делу, Елена Кирилловна? — спросил я.

Спросил спокойно, хотя внутри меня всё перевернулось. Такое чувство, будто эта женщина каким-то чудом перемещалась следом за мной. Ладно, я уже смирился с тем, что в Петербурге вдова постоянно следила за мной.

Но чтобы здесь? За тысячу вёрст, в чужом краю, где на всех вывесках немецкий?

Чудеса, да и только!

— По самому скучному делу. — Она кивнула на вывеску за спиной. — Контора Штейна и сыновей. Мои имения дают лён и пеньку, лён и пенька идут через Ригу, и всякую осень мой поверенный тут торгуется, а всякую третью осень я приезжаю сама, потому что поверенный, оставленный без присмотра, торгуется вяло. Через месяц-полтора станет лёд, и до весны товар мёртв. Вот и вся тайна.

Я слушал и проверял. Всё сходилось. Осень, ледостав, порт, лён. За этим сюда ездят сотни помещиков, и объяснение было такое обыкновенное, что спорить с ним не выходило.

— И вы, разумеется, не знали, что я в Риге.

— Знала, — сказала она просто. — И приехала на неделю раньше, чем собиралась, чтобы застать. Врать вам, Михайло Алексеевич, — дело неблагодарное: вы всё равно доищетесь. Дела мои настоящие. А срок я подгадала.

Вот это мне понравилось больше всего. Она не стала выдавать всё за случайность.

— Тогда пойдёмте, — сказал я. — Тут ветер, а я с восьми утра на ногах.

Сели мы в кофейной при её гостинице, у окна, за которым темнело. Она заказала кофею и спросила, обедал ли я, и, получив ответ, велела подать мне обед, не слушая возражений.

— Ешьте. Вы серый. Что у вас нынче было?

— Ревизия. Кора в казённой кладовой оказалась трухой.

— Много?

— Восемнадцать бочек.

Гагина несколько раз кивнула, будто услышала о вещи давно знакомой, и это меня насторожило раньше, чем она заговорила.

— Восемнадцать бочек, — она отставила чашку. — Михайло Алексеевич, а теперь давайте я угадаю, чего вы у меня спросить не решаетесь, и сама отвечу, чтобы вам не мучиться. Вы желаете знать, чего мне надобно. Не в Риге. Вообще.

— Желаю, — признал я. — И спрошу прямо, раз вы начали. Чего вы хотите, Елена Кирилловна? Вы сказали, что своего добьётесь. Я тогда не понял, чего именно, и не понимаю сейчас.

Она помолчала, глядя в окно на мокрую улицу.

— Извольте. — Голос у неё был ровный. — Я хотела вас. Это вы знаете, я говорила прямо, и вы мне отказали, и отказали так, что я до сих пор не могу на вас сердиться, а это, поверьте, обиднее всего. Ну и ладно. — Она повела рукой. — Дальше я думала месяц и додумалась вот до чего. Вы человек, у которого на первом месте дело. Не деньги, не чины, не женщины. Дело. Со мной такого не случалось ни разу, я привыкла быть первой строкой во всяких счётах. И я поняла, что стоять у вас на пути к делу глупо, а вот стоять на этом пути рядом можно.

— Это как же?

— А так. — Она поглядела мне в лицо. — Вы уезжаете на войну, и в Петербурге вас нет. Ваш двор без вас, ваша аптека без вас, ваши люди без вас. И покуда вас нет, вас будут есть. Вы это знаете лучше меня, оттого и оставили молодого Бутурлина при карауле, а бумаги в трёх местах. Так вот, сударь. Я не гожусь вам в жёны, это выяснено. Зато я гожусь вам в союзники, а союзник из меня выходит лучше, чем невеста.

Я поставил вилку. Обед подождёт.

— Продолжайте.

— У меня деньги, имения, поверенные в четырёх губерниях и знакомства, которых у вас не будет и через десять лет, потому что их наживают с колыбели, — сказала она. — У вас метода, имя и внимание государыни. Вместе мы стоим втрое дороже, чем порознь. И заметьте, я не прошу ни любви, ни благодарности. Я прошу дела.

— А что вы получаете?

— Я получаю право быть при этом. — Она усмехнулась, и в усмешке этой было куда меньше веселья, чем прежде. — Мне уже скоро за тридцать, Михайло Алексеевич, детей у меня нет, мужа схоронила. Имения мои идут сами, поверенные крадут в меру, гостиные я объездила все. И вдруг является человек, при котором всё время появляется что-нибудь новое. Соль, камень, книга. Я на это гляжу целый год и, признаться, завидую. Вам весело живётся, сударь. А мне скучно.

Вот теперь я поверил ей целиком, потому что скука такого рода мне была понятна лучше любви.

Я молчал дольше, чем следовало. Женщина эта только что при мне разложила собственную жизнь, и не пролила при этом ни слезинки, чем заслужила у меня больше уважения, чем всеми прежними попытками.

— Хорошо, — сказал я. — Я вас услышал. Только я вам сразу поставлю условие, и оно то же, что было с покупателем на хину. Всё, что вы мне даёте, идёт через ведомство и казённым порядком. Никаких личных одолжений и никаких долгов между нами. Я не хочу однажды обнаружить, что чем-то вам обязан.

— Скучный вы человек, — с удовольствием сказала Гагина. — Ровно то же вы мне говорили ранее. Хорошо. Через ведомство так через ведомство.

— Тогда говорите, зачем искали встречи. Ради этого разговора можно было и письмо послать.

— Ради этого можно. — Она подвинулась ближе, и голос её сел. — А вот ради того, что я