Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Я стоял и молчал, потому что возразить было нечего. Он был прав по всем статьям.

— А ежели она умрёт нынче ночью? — спросил я.

— А ежели она умрёт, это будет прискорбно, но никого не удивит, — ровно ответил Виллие. — Родильная горячка убивает каждую пятую, а по иным клиникам и каждую третью. Так устроен мир, Салтыков, и переменить его в одну ночь вам не удастся.

— Мне не надо ничего менять в одну ночь. Мне надо спасти одного человека.

Вслух этого не говорил, но, признаться, я не был против того, чтобы знания об эфире разошлись за пределы Российской Империи.

А что в этом такого? Немцы, англичане, французы — они разве не люди? Те же больные, которым нужна помощь. Неважно, где они родились. И неважно, что там происходит между правителями. Неважно, какие войны они затевают.

Важна жизнь. И ради жизни трудится любой лекарь.

Он поглядел на меня.

— Ступайте, — сказал он вдруг. — Делайте с вашим сном.

— Яков Васильевич…

— Я не докончил. — Виллие поднял палец. — Делайте на моих условиях, и условия эти вы исполните до последней буквы. Первое. При работе присутствуют трое, не более. Дейч, Кауцман и ваш лекарь. Прочих вон, включая повитуху. Второе. Вы объявите профессорам, что средство сие не есть общедоступное и что применять его без счёта дыхания и без обученного человека при склянке значит убивать. Слово с них возьмёте при мне. Третье, и главное. — Он подался вперёд. — Первым в Европе об этом напишете вы. Не они. Ваша книга, ваше имя, ваши правила. Немцы пусть подтверждают.

Я смотрел на этого сухого человека, который за минуту заставил мою беду работать на нас обоих, и понял, отчего он сидит там, где сидит.

Он прав. Передать технику усыпления эфиром можно. Главное — сделать это так, чтобы больных усыпляли без ошибок.

Да и не помешает, чтобы автора этой техники знали по всему миру. И знали, что он из России. Это важно нам обоим. И мне, и Виллие.

— Благодарю вас — кивнул я.

— Не благодарите. — Он снова взялся за перо. — Я отпускаю вас не из милосердия. Я отпускаю вас оттого, что нам обоим нужен случай показать сон при свидетелях, которых нельзя обвинить в сговоре с нами. Два немецких профессора, не связанные с нами, для свидетельства годятся лучше десятка наших приятелей. Ступайте и работайте чисто.

Готовились мы полчаса, и я расписал всё по минутам.

Кипяток. Чистые простыни, выглаженные горячим утюгом, других не брать. Два ведра. В одном густой известковый раствор для рук, во втором слабый, чуть мутный, для промывания. Известь Никитин притащил в бочонке, и Кауцман, увидав, как я развожу белый порошок, спросил, не то ли это, чем белят холсты.

— То самое, господин профессор. Мойте руки. По локоть, с щёткой, покуда я не скажу довольно.

Он мыл. И Дейч мыл, и Никитин, и я, и вода в ведре была едкая, и щипало под ногтями, и я про себя отметил, что руки у нас у всех после этого будут шелушиться неделю.

— Долго, — проворчал Кауцман. — Отчего так долго?

— Оттого, господин профессор, что грязь, которой мы боимся, глазом не видна. Обыкновенная вода её не берёт. Эта берёт. Отчего, объяснить не могу, могу поручиться, что так.

Склянку с эфиром я поставил у изголовья сам. Никитин сел рядом с часами, потому что счёт дыхания у нас — его дело и никогда не моё.

Дейча я поставил у ног жены, и он держал её ноги, и это было милосерднее, чем оставить его смотреть на моё лицо.

— Считай, Алексей.

Тряпица с эфиром легла ей на лицо. Женщина дёрнулась, и Никитин начал считать вслух, ровно, как делал это при мне уже не первый месяц.

Дальше пошла работа, о которой рассказывать нечего, потому что вся она в пальцах. Я вошёл рукой, нашёл, и оно там было. Обрывок последа величиной с детскую ладонь, приросший к стенке, мягкий, распадающийся, и запах, когда я его извлёк, стоял такой, что повитуха за дверью потом крестилась дважды.

Я убрал всё, что нашёл, проверил дважды и промыл известковой водой, слабой, тёплой, из второго ведра.

Пять минут. Ровно те пять минут, о которых я говорил Виллие.

Когда я снял тряпицу и она задышала сама, глубоко и спокойно, я поднял глаза и увидел Кауцмана.

Профессор хирургии Императорского Дерптского университета замер передо мной с открытым ртом и глядел на спящую женщину с изумлением.

— Она спала, — сказал он. — Вы работали, а она спала. Господин Салтыков. Что это было?

— Это, господин профессор, длинный разговор, и мы его отложим до утра. — Я вытер руки. — Нынче считайте пульс. Каждый час до рассвета.

К рассвету пульс упал до ста.

А к полудню жар пошёл вниз, и она попросила пить. Дейч поднёс ей стакан, руки у него дрожали так, что вода плескала на одеяло, и Кауцман отобрал у него стакан и напоил её сам.

Я просидел в этом доме сутки, вставая от постели только затем, чтобы поесть. Считали пульс, мерили жар моим градусником, меняли простыни, поили. К вечеру второго дня язык у неё очистился, живот стал мягче, и я позволил себе сказать вслух то, чего не говорил до сих пор.

— Она выкарабкается. Не нынче, не завтра. Через неделю встанет.

Дейч вышел из комнаты и вернулся ко мне минут через десять с красными глазами, ничего не объясняя.

А на третье утро в клинике собрались все.

Виллие сидел в стороне и молчал, но присутствие его чувствовалось затылком. Шесть профессоров, Кауцман первым, Дейч подле него, студенты в дверях. Меня впервые за всю поездку слушали без тени снисхождения.

Сперва я сделал то, что велел Виллие. Слово об эфире взяли при нём, и взяли крепко. Не применять, покуда при склянке нет обученного человека. Не применять, покуда некому вести счёт дыхания. И описать это первым надлежит мне. Кауцман дал слово за факультет, и по лицу его я видел, что он сдержит обещание, потому что этот человек данного слова не нарушит.

А потом я заговорил про руки.

— Господа, послед —