Рука на Стекле - Джон Гришэм

Кто-то, кого не было.

Утром Лиз подошла к Анне. Анна сидела у своей палатки, низко опустив голову. Игла в пальцах. Нитка тянулась из-под руки, тонкая, красная. Пальцы двигались быстро, методично, без остановки. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Лиз встала рядом. Смотрела. Молчала. Потом не выдержала.

— Что ты шьёшь?

Анна не подняла головы. Пальцы не остановились. Игла входила в ткань, выходила, входила. Стежок за стежком. Ровные. Мелкие.

— Анна. Что ты шьёшь?

Анна остановилась. Подняла голову. Посмотрела на свои руки. На то, что лежало у неё на коленях. Маленькое. Серое. С воротником. С рукавами, короткими, на тонкие руки.

Рубашка. Детская. На ребёнка трёх-четырёх лет. С красной ниткой на воротнике.

Анна смотрела на неё. На свои пальцы. На иглу, которая всё ещё торчала в ткани, на середине стежка. Будто шил кто-то другой, а она только сейчас заметила.

— Я не знаю, — сказала Анна. Голос тихий. Растерянный.

Лиз смотрела на рубашку. На маленький воротник. На красную нитку. На швы — ровные, аккуратные.

— Ты не шила это раньше, — сказала Лиз.

Анна посмотрела на неё. На свои руки. Снова на рубашку.

— Нет, — сказала она. — Не шила.

Пауза. Игла в ткани. Красная нитка на воротнике.

— Но пальцы помнят, — сказала Анна. — Пальцы помнят, как шить. Для кого. Какого размера. Где воротник. Где рукав. Я не помню. Пальцы помнят.

Она опустила голову. Снова начала шить. Игла вошла в ткань. Раз. Два. Три. Лиз смотрела ещё несколько секунд. Потом ушла. Не спросила, для кого. Не надо было спрашивать.

Анна шила до вечера. Не ела, не пила, не поднимала головы. Когда стемнело, рубашка была готова. Маленькая. Серая. Красная нитка на воротнике. Анна положила её на пень. Рядом с кружками. Рядом с тринадцатой. Рядом с кружкой К.

Никто не спросил, зачем.

Ночь. Мэтью не спал. Сидел у пня. Смотрел на кружки. На тринадцатую. На рубашку Анны, которая лежала рядом, серая, маленькая, ненужная. На красную нитку на воротнике.

Тишина. Ждущая. Как комната, в которой кто-то только что вышел и ещё не закрыл дверь.

И Мэтью увидел.

На ободке тринадцатой кружки. Там, где трещина. Там, где керамика была тонкой, почти прозрачной. Капля. Маленькая. Прозрачная. Выпуклая. Висела на краю, держалась за керамику, натянутая. Не падала. Не росла. Просто висела.

Мэтью смотрел на неё. Не моргал. Капля была чистой. В ней отражался огонь углей — маленький, красный, перевёрнутый. Зрачок, который смотрит изнутри.

Он протянул палец. Медленно. Кончик пальца приближался к капле. Миллиметр. Полмиллиметра. Замер. Не коснулся.

Потому что если коснётся — капля упадёт. Если упадёт — оставит след на мху. Тёмный. Влажный. Настоящий. И след будет означать, что всё было. Что ребёнок был. Что ночь была. Что дыхание было. Что рука остывала. Что пальцы сжимались и разжимались. Что кто-то сказал одно слово перед тем, как закрыть глаза.

Мэтью убрал палец. Положил руку на колено. Ладонь вверх. Ожог белел в темноте.

Капля висела. Не падала.

Мэтью сидел. Смотрел. Ждал. Не знал, чего. Что капля упадёт. Что кто-то придёт и сотрёт её. Что утро наступит и заберёт.

Капля висела. И мох под кружкой был сухим. Пока.

Мэтью не сомкнул глаз до рассвета. Капля не упала. Но к утру, когда серый свет начал просачиваться между стволами, Мэтью увидел: мох под кружкой потемнел. Чуть-чуть. На полтона. Будто влага просочилась не сверху. Изнутри. Сквозь трещину. Сквозь керамику. Сквозь то, что не должно пропускать.

Капля висела. А мох был влажным.

Мэтью смотрел на тёмное пятно. На каплю. На трещину, из которой сочилось. Медленно. Терпеливо. Как из раны, которую не зашили.

Он не тронул кружку. Не вытер пятно. Просто сидел. И смотрел, как капля висит. И не падает.

Марта не пила воду. Сандра заметила это на третий день.

Вышла из палатки, потому что лежать было нельзя: тело лежало, а голова ходила по кругу. Ноги сами понесли к ручью.

Марта сидела на берегу. Кружка стояла рядом — полная. Вода не убывала. Марта смотрела на неё так, как смотрят на чужую вещь, которую забыли вернуть.

Сандра села в двух шагах, положила руки на колени. Красная нитка на запястье — узел, три витка — ловила свет, которого не было. Свет проходил сквозь неё.

Они сидели. Вода текла. Камни на дне — гладкие, серые. Сандра смотрела на них и считала. Один. Два. Три. Остановилась. Счёт не помогал.

— Ты не пьёшь.

Марта не повернулась.

— Не хочу.

— Ты всегда пьёшь.

— Знаю.

Пауза. Вода текла. Где-то в лесу упала ветка.

— Марта.

— Не надо.

— Что не надо?

— Спрашивать. Ты спросишь. Я не смогу. Ты уйдёшь. Я останусь. Буду сидеть. Считать. И не остановлюсь. Потому что если остановлюсь — услышу.

Сандра молчала. Смотрела на воду. На отражение, которое плыло и не плыло.

— Что услышишь?

Марта повернула голову. Медленно. Лицо серое. Изнутри.

— Его голос.

Сандра не дышала.

— Он сказал слово. Одно. Перед тем как закрыть глаза. Я ждала «мама». Все ждут «мама». А он...

Губы сжались. В точку. Маленькую, белую.

— Какое слово, Марта?

Марта открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Горло двигалось. Глотало. Слово было твёрдым. Косточка от ягоды. Застряла. Царапала. Три дня царапала. Она не могла её выплюнуть. И не могла проглотить.

— Не могу.

— Ты не могла три дня.

— И сейчас не могу.

— Тогда зачем ты здесь? Зачем сидишь у ручья и не пьёшь? Ты сидишь, потому что хочешь сказать. Ты не можешь не сказать. Ты ждёшь, пока слово само выйдет. Но оно не выйдет. Потому что ты его держишь. Как я держала его руку. Как Мэтью держит чайник. Держишь. И оно не выходит.

Марта смотрела на неё. Долго. Глаза сухие. Полные. До края.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет. Ты думаешь, что если скажу — станет легче. Не станет. Станет хуже. Потому что когда я скажу, я должна буду пойти туда. А я не хочу.

— Куда?

Марта подняла руку. Указала. Туда. Где стволы смыкались. Где не было тропы. Где лес стоял плотный, как стена.

Сандра посмотрела. Ничего.

— Что там?

— Не знаю. Но он показал. Сказал слово и показал пальцем. Слабо. Туда.

— Какое слово?

Тишина. Вода текла.