Рука на Стекле - Джон Гришэм

Сандра не повернулась. Смотрела на палатку. На узел. На брезент, за которым лежало.

— Его не было, — сказала она.

Пауза.

— Его не было.

Ещё.

— Его не было.

Три раза. Как счёт, который не сходится, но ты повторяешь его, потому что если остановишься — придётся пересчитывать. А пересчитывать — значит признать, что одна кружка лишняя. Что одна кружка не твоя. Что одна кружка пахнет чужим ртом.

Что-то сдвинулось.

Мэтью не понял, что. Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Как меняется давление перед дождём. Как воздух становится плотнее на полтона. Как свет — тот же серый, тот же ровный — ложится на кожу иначе. Тяжелее. Лес вдохнул. Не выдохнул. Задержал.

Память не исчезла. Она потускнела. Как фотография, которую оставили на подоконнике. Была чёткой. Стала блёклой. Не стёрлась. Выцвела. Он помнил, как нёс тело. Но вес стал другим. Не тем. Он помнил, как поворачивал голову к стенке. Но не помнил, тёплой ли была шея. Или ему показалось.

Сандра помнила, как держала руку. Но пальцы уже не помнили. Не знали, какой была кожа. Сухой. Влажной. Горячей. Они помнили только, что держали. Не что.

Хуже, чем забыть. Забыть — значит потерять. А здесь — теряешь и видишь, как выцветает.

Никто не говорил. Никто не двигался. Чайник стоял на плите. Холодный. Мэтью не ставил. Не мог. Руки не слушались. Или слушались слишком хорошо. Знали, что не надо.

Сандра пошла к своей палатке. Не оглянулась. Залезла внутрь. Брезент качнулся. Утих.

Лиз сидела у своей палатки. Спиной ко всем. Не двигалась. Грязь под ногтями сохла. Становилась коркой.

Анна шила. В палатке. Мэтью слышал. Игла входит в ткань. Быстрее, чем обычно. Что-то маленькое. Не рубашку. Пальцы знали. Голова нет.

Марта пила воду. Поставила кружку. Посмотрела на палатку К. Долго. Потом отвернулась.

День кончился. Серый свет стал чёрным. Не сразу. Как вода, которая остывает. Просто становится холоднее.

Мэтью сидел у пня. Не ставил чайник. Не наливал. Руки лежали на коленях. Ладони вверх. Пустые. Ожог белел. Он смотрел на него. На белую кожу без волос. На место, где когда-то было чувство. Где теперь ничего не было.

Кружки стояли на пне. Пятнадцать. Он посчитал. Пятнадцать. Все на месте. Тринадцатая. К. Две пустые. Рядом. Он не трогал. Не мог. Если тронет — признает. Что они стоят рядом не просто так. Что они стоят рядом, потому что оба пустые. Потому что из обоих кто-то пил. И перестал.

Тишина.

Полная. Без шва. Без трещины. Лес молчал. Ветер не шёл. Капли не падали. Ничего не капало. Не шелестело. Не дышало.

Мэтью сидел. Смотрел на кружки. На свои руки. На темноту между стволами.

И тогда.

Капля.

Одна. На плечо. Тёплая. Не холодная. Тёплая. Как палец, который касается кожи. Как дыхание. Как чья-то ладонь, которую прижали к ткани и убрали.

Мэтью замер. Не дышал.

Поднял голову. Ветка над ним — сухая. Кора потрескалась. Небо чистое. Ни облака. Ни тумана. Ничего, откуда могла бы упасть вода.

Он посмотрел на плечо. Где капля коснулась. Тёмное пятно. Маленькое. Расползалось. Медленно. Как кровь на ткани. Как чай на скатерти.

Капля была тёплой.

Как слеза.

Он сидел. Не двигался. Не вытирал. Смотрел на тёмное пятно на куртке. На то, как оно растёт. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Как будто кто-то плакал там, наверху, где ничего не было. Где некого было. Где не было ребёнка.

Не было.

Капля была тёплой.

И не высыхала.

Сандра проснулась от того, что лежала не так — лицом к пологу, затылком к шву, которого никогда не чувствовала. Много ночей подряд она засыпала в другом положении, и тело помнило это раньше, чем проснулась голова.

Она открыла глаза не сразу. Слушала дыхание: своё, чужое, ничьё. Потом потянула носом воздух. Брезент, земля, остывший дым. Всё то же. И всё же что-то было не так — мелкое, как соринка под веком.

Она села. Палатка была её, спальник её, кружка у входа — её, с отколотым краем. Только дверь оказалась с другой стороны: не напротив, а за спиной, там, где вчера была стенка. Швы ровные, старые.

Выползла наружу. Поляна лежала под серым светом — ровным, мёртвым, без теней. Плита, пень, ручей. Всё на месте. Кроме одного.

Пень стоял ближе.

Сандра знала расстояние: семь шагов от плиты до пня. Она считала их каждый день, когда несла кружки. Семь. Не шесть, не восемь. Семь. Она прошла. Шесть. Ноги остановились сами, раньше, чем голова успела подумать. Вернулась. Прошла снова. Шесть.

Мэтью стоял у плиты. Чайник был холодным — он не ставил его утром, впервые за все дни. Стоял и смотрел на свои руки: левая ладонь разжата, пальцы вверх, правая сжата.

— Сдвинулось, — сказала Сандра.

Мэтью поднял голову. Лицо серое, помятое.

— Пень. Я считал пять шагов. Всегда пять.

— Семь.

— Пять.

Они посмотрели друг на друга. Как два врача, которые видят разные показатели на одном мониторе.

— Лиз, — сказал Мэтью.

— Что Лиз?

— Она в моей палатке.

Сандра моргнула.

— Она спит в своей.

— Я проснулся в её палатке. А она — в моей. Я видел. Она не помнит, как туда попала.

Сандра посмотрела на палатку Лиз. Полог задёрнут, изнутри ни звука. Потом ткань качнулась, и Лиз вышла — босая, волосы мокрые, хотя дождя не было. Остановилась, посмотрела на пень. На свои руки. На ладони.

— Я не помню, как легла.

Мэтью не ответил.

Ручей шумел. Сандра повернула голову. Шумел не так, не оттуда. Вода текла в обратную сторону — не вниз, к краю поляны, а вверх, к коряге, где ребёнок сидел с палкой. Где его не было. Где он был.

Сандра отвела взгляд.

— Кружки, — сказал Мэтью.

Они подошли к пню. Кружки стояли в ряд, керамика на керамике, холодные. Сандра начала считать. Губы шевелились, пальцы отмеряли каждую. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Она остановилась. Пустое место там, где стояла пятнадцатая. Там, где всегда стояла кружка К — с буквой на дне, с трещиной по ободку.

— Четырнадцать.

— Пятнадцать.

Они обернулись. Анна стояла у своей палатки, игла в пальцах, нитка на запястье. Не подошла. Смотрела издалека.

— Тринадцать.

Тишина. Ручей шумел неровно, с паузами, которых