Рука на Стекле - Джон Гришэм

Сандра не подняла головы.

— Зачем ты принёс чай?

— Горячий чай помогает.

— Ему не помогает. Ничему не помогает.

Мэтью переступил с ноги на ногу. Чайник качнулся, вода плеснула о стенки. Звук был громким. Слишком громким для этой тишины.

— попей, — сказал он.

Тихо. Почти себе. Не ребёнку. Не Сандре. Воздуху. Стенкам палатки. Тому, кто мог услышать и не услышал.

Ребёнок не шевельнулся.

Сандра подняла голову. Посмотрела на его руки, сжимающие чайник через тряпку. На ожог на правой ладони, который белел даже в темноте. На пальцы, которые не разжимались. Которые никогда не разжимались.

— Ты стоишь в дверях, — сказала она.

— Я знаю.

— Войди.

— Я не могу.

— Почему?

Мэтью молчал. Если войдёт, сядет рядом, поставит кружку — это будет значить, что он здесь. Что он участник. Что он смотрит, как ребёнок умирает, и не может ничего. А он не умел смотреть. Не умел быть рядом, когда кто-то уходил. Он умел наливать. Умел говорить «пей». Умел ставить чайник снова и снова, пока тот, для кого ставил, не приходил.

— Потому что если войду, — сказал он, — мне придётся что-то сделать. А я не умею ничего. Кроме этого.

Он поднял чайник. Показал. Тряпка промокла насквозь. Капало.

Сандра смотрела на чайник. Капли падали. Тёмные точки расползались по полу и исчезали.

— Поставь на пол, — сказала она. — И уйди.

— Я не уйду.

— Тогда войди.

— Я не могу.

Она отвернулась. Положила ладонь обратно на грудь ребёнка. Закрыла глаза. Её губы шевельнулись — считала. Мэтью видел, как они двигаются. Беззвучно. Один. Два. Три. Пауза. Сбивается. Снова. Один. Два.

Ребёнок закашлялся.

Не громко. Не так, как кашляют живые. Сухой, скрежещущий звук — ноготь по наждаку. Рот раскрылся шире. На губах выступила капля. Не красная. Тёмная. Почти чёрная. Сандра вытерла её подушечкой пальца. Ребёнок не сглотнул. Не пошевелился. Капля осталась на её коже.

— Ты чувствуешь? — спросил Мэтью. Из дверей. Не двигаясь.

— Что?

— Как он уходит. Как пульс слабеет. Как рука холодеет.

Сандра открыла глаза. Посмотрела на него. В темноте её лицо было серым, с тенями под скулами, с коркой соли у висков. Плакала. Давно. Слёзы кончились, осталась только соль.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что хочу, чтобы ты сказала вслух.

— Не надо.

— Скажи.

— Не надо задавать вопросы, на которые нет ответа.

Мэтью поставил чайник. У порога. Тряпка упала. Металл коснулся мха. Звук был глухим. Коротким. Как точка.

— Я тоже считал, — сказал он. — Каждое утро. Просыпаюсь, ставлю чайник, наливаю, говорю. Пятнадцать кружек. Пьют четверо. Иногда пять. Остальные стоят. Пустые. Холодные. Я разливаю в них чай. Каждый день. И никто не пьёт.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. На ожог. На пальцы, которые всё ещё держали форму ручки, даже когда он её отпустил.

— Она не пила. В тот день. Я поставил чайник. Налил. Пошёл к ней. А её нет. Ушла к ручью. Я ждал. Чай остыл. Поставил новый. Остыл. Новый. Пять раз. Пять раз я ставил чайник, пока не понял, что она не придёт. И не пошёл. Ни разу.

Сандра слушала. Не поворачивала головы. Её ладонь лежала на груди ребёнка. Чувствовала, как сердце бьётся. Слабо. Неровно. Пропускает удары. Как часы, у которых садится пружина.

— Я не пошёл, — повторил Мэтью. — Потому что если бы пошёл — нашёл бы. А если бы нашёл — узнал бы. А я не хотел знать. Я выбрал чайник. Я всегда выбираю чайник. Когда кто-то уходит, я ставлю чайник. Это единственное, что я умею.

Ребёнок дёрнулся. Не всем телом. Плечом. Одной короткой судорогой. Сандра прижала ладонь крепче.

— Тихо, — сказала она. — Тихо. Я здесь.

Мэтью шагнул вперёд. Одна нога пересекла порог. Потом вторая. Он опустился на колени рядом с Сандрой. Не близко. На расстоянии локтя. Посмотрел на ребёнка. На его лицо. На закрытые глаза. На ресницы, которые дрожали.

— Что он говорит? — спросил Мэтью.

Губы ребёнка шевелились. Беззвучно. Еле заметно. Будто пережёвывал слово, которое не мог выплюнуть.

— Не знаю, — сказала Сандра. — Он шевелит губами. Я не слышу.

— Может, он хочет сказать что-то. Перед тем как.

— Не надо. Не говори «перед тем как».

Мэтью замолчал. Наклонился. Поднёс ухо к губам ребёнка. Близко. Так близко, что чувствовал его дыхание на своей щеке. Горячее. Прерывистое. Пахло кислым. Болезнью.

Тишина.

Потом — звук. Шёпот. На грани. Тоньше, чем нитка. Не слово почти — звук, который мог быть чем угодно. Мог быть бредом.

Мэтью выпрямился. Медленно. Посмотрел на Сандру. Его лицо было серым. Не от света. Изнутри серым.

— Что он сказал? — спросила Сандра.

— Кран. Капает.

Она замерла.

— Что?

— Он сказал «кран капает».

— Это твои слова. Это то, что ты говоришь каждое утро.

— Я знаю.

— Он не мог их слышать. Он не поднимал головы. Не слушал.

— Я знаю.

Сандра смотрела на ребёнка. Его губы больше не двигались. Грудь поднималась. Опускалась. Поднималась. Пауза. Опускалась. Пауза длиннее.

— Считай, — сказал Мэтью. — Считай громко. Я буду с тобой.

Она начала. Вслух. Голос скрёб горло.

— Один. Два. Три. Четыре. Пауза. Пять. Шесть.

Мэтью считал вместе. Ниже. Медленнее. С хрипотцой. Его голос ложился поверх её голоса.

— Семь. Восемь. Девять.

Ребёнок открыл глаза.

Серые. Мутные. С лопнувшими сосудами на белках. Смотрел на Сандру. Не на Мэтью. На неё. Губы шевельнулись. Звук вышел. Тихий. Одно слово. Короткое. Выдох, который не стал ничем.

Сандра наклонилась. Ухо к его губам. Почти касалась.

Услышала.

Вздрогнула. Отшатнулась. Её рука сжалась на запястье ребёнка так, что костяшки побелели.

— Что? — Мэтью схватил её за плечо. — Что он сказал?

Она не отвечала. Смотрела на ребёнка. На его глаза, которые уже начинали стекленеть. На его губы, которые больше не двигались.

— Сандра. Что он сказал?

Она подняла голову. По щекам текло. Не плакала. Просто текло. Как течёт из крана, который не починили. Три года. Капает.

— Мама, — прошептала она. — Он сказал «мама». И я не знаю, кому. Мне. Своей. Никому. Но он сказал.

Мэтью отпустил её плечо. Посмотрел на ребёнка. На его