Рука на Стекле - Джон Гришэм

Мэтью шёл первым. Смотрел под ноги. Корни, камни. Свет ровный, без теней. Сосны. Ели. Берёзы с ободранной корой. Всё то же, что сто семнадцать дней подряд.

Но тропа была другая.

Узкая. Её не было вчера. Не было час назад. Ветки раздвинуты. Не сломаны — раздвинуты. Кто-то прошёл и не стал ломать. Отвёл в стороны.

Следы. Босые. Маленькие. Отпечатки пальцев. Пятка. Свежие. Мох ещё не распрямился.

Сандра шла за Мэтью. Видела следы. Не считала. Шла. Рядом с Лиз. Рядом с Анной. Марта замыкала. Никто не говорил. Только дыхание и ветки, которые расходились и смыкались за спиной.

Лес кончился не сразу. Сначала стволы раздвинулись на ладонь. Потом на две. Свет стал другим — не ярче, не теплее. Другим. Как вода в ручье, которая течёт в обратную сторону и ты не понимаешь почему, но видишь.

Они вышли на поляну.

Плита. Пень. Ручей. Палатки. Всё на месте. Всё то же. Костёр горел. Угли тлели. Не догоревшие — живые. С жаром. С теплом, которое чувствовалось за три шага.

Чайник стоял на плите.

Мэтью подошёл. Протянул руку. Коснулся металла кончиками пальцев.

Тёплый.

Не горячий. Тёплый. Как будто его сняли с огня минуту назад. Вода внутри стояла тёмная, неподвижная.

Он не ставил чайник. Никто не ставил. Они шли. Все пятеро. Все вместе. Ни один не отходил. Ни один не мог. Ребёнка среди них не было.

Кружки стояли на пне. Сандра не считала. Посмотрела. Все на месте. Ряд. Керамика на керамике. Холодные. Кроме одной. С трещиной. С зелёной полоской. Она была тёплой.

— Мы вернулись, — сказала Лиз.

— Нет, — сказал Мэтью.

— Это та же поляна.

— Посмотри на чайник.

Лиз посмотрела. Чайник. Металл остывал.

— Кто поставил? — спросила она.

Никто не ответил. Никто не мог ответить. Все пятеро шли. Все пятеро были здесь. Ни один не уходил.

— Мы не вернулись, — сказал Мэтью. — Мы пришли. В другое место.

— Оно выглядит так же, — сказала Анна.

— Выглядит.

Он сказал это так, что никто не стал спорить. Поляна выглядела так же. Плита. Пень. Ручей. Палатки. Но пень стоял на полшага левее. Или на полшага правее. Сандра не могла сказать. Она знала, что от плиты до пня семь шагов. Она прошла шесть. Не стала пересчитывать.

Лес за спиной сомкнулся. Стволы встали плотно. Тропы, по которой они пришли, не было. Или была. Или не была никогда.

Они разбили лагерь. Или не разбили. Палатки стояли. Спальники внутри. Вещи на местах. Как будто они не уходили. Как будто всегда были здесь.

Мэтью не ставил чайник. Чайник уже стоял. Он сел у пня. Смотрел на кружки. Не трогал.

Лиз сидела у своей палатки. Руки на коленях. Пустые. Она смотрела на лес. На серую стену. Впервые за сто двадцать дней — сидела. Не рвалась. Не считала шаги до стволов.

Анна положила иглу на пень. Металл коснулся дерева. Тихо. Она не шила. Сидела.

Марта подошла к ручью. Опустила пальцы. Вода была холодной. Как всегда, Она сделала глоток. Поставила кружку. Посмотрела на воду. На отражение. Своё лицо. Серое. Размытое.

Никто не говорил. Тишина — не давящая, не пустая. Ноги гудели. Слова были не нужны.

Стемнело. Костёр догорал. Угли красные, низкие. Искры гасли, не долетая до веток. Мэтью не подкладывал дров. Сидел. Смотрел на огонь.

Сандра сидела у пня. Не считала. Не шила. Сидела.

Смотрела на кружки. Та, с трещиной. Буква «К» на дне соседней. Две кружки. Две пустые. Рядом.

Звук.

Сухой. Короткий. Как игла входит в брезент.

Из палатки К.

Сандра подняла голову. Посмотрела. Дверь приоткрыта. На ладонь. Как всегда. Внутри темно. Пахнет сырым брезентом и чем-то сладким. Переспелые ягоды. Которые никто не собрал.

Звук повторился.

Анна встала. Игла в руке. Без нитки. Подошла к палатке К. Остановилась. Посмотрела внутрь.

— Там кто-то, — сказала она.

— Нет, — сказал Мэтью.

— Там кто-то.

Она вошла.

Темнота. Пахло сырым брезентом. Переспелыми ягодами. Анна стояла. Смотрела. Ждала, пока глаза привыкнут.

На спальнике вмятина. Не глубокая. Лёгкая. Кто-то лежал. Недавно. Встал. Ушёл. Ткань ещё не распрямилась.

И на спальнике нитка.

Красная. Тонкая. Завязанная узлом.

Анна нагнулась. Подняла. Держала на ладони. Узел. Три витка. Тот же узел, что на палатке К. Тот же, что на запястье ребёнка. Тот же, что она видела сто семнадцать дней. Или сто девятнадцать. Или сто пятнадцать. Она не знала, сколько.

Она вышла. Стояла у входа. Нитка на ладони. Узел. Тёплая.

— Он был здесь, — сказала она.

Сандра встала. Подошла. Посмотрела на нитку. Узел. Тёмная палатка за спиной.

— Кто?

Анна не ответила. Протянула нитку.

— Возьми.

Сандра взяла. Нитка была тёплой. Как будто её носили на запястье. Как будто её сняли минуту назад.

Сандра смотрела на узел. Красные волокна. Концы скручивались и распускались. Она знала этот узел. Завязывала его сама. Не на нитке. На брезенте. На палатке. Сто девятнадцать дней назад. Когда К. уходила к ручью. Когда никто не пошёл. Когда все сидели.

Она обмотала нитку вокруг запястья. Три витка. Узел. Крепко. Не навсегда. Но надолго.

Металл иглы лежал на пне. Анна положила её туда, когда входила в палатку. Не забрала. Игла лежала.

Костёр догорел. Угли погасли. Тишина.

Сандра сидела у пня. Рука на колене. Нитка на запястье. Узел. Она не считала. Не шила. Не пила. Сидела.

И слушала.

Не звук. Не шёпот. Что-то глубже дыхания. Тихое. Как если бы лес вдохнул и не выдохнул. Кто-то стоял за стволами. Не подходил. Не уходил. Смотрел.

Сандра не обернулась.

Она знала, что там никого нет. И знала, что кто-то есть.

Нитка на запястье была тёплой.

И не остывала.

Сандра проснулась от тишины. Дыхание ребёнка сбивалось — короткие, мелкие вдохи, воздух упирался и не шёл. Она лежала с закрытыми глазами, слушала, как промежутки между вдохами сжимаются, пока не слились в одну натянутую нить.

Серый свет просачивался сквозь брезент. Ребёнок лежал на боку, колени к груди, куртка сползла. Кожа на ключице сухая, стянутая.

Сандра коснулась его лба. Горячий. Отдёрнула руку — жар лип к пальцам. Приложила ладонь снова, плотнее. Жар бил толчками.

— Тихо, — хрипнула она. — Я сейчас.

Вылезла босиком. Влажный мох холодел под ступнями. Красная