Рука на Стекле - Джон Гришэм

Мэтью стоял у плиты. Чайник на огне, вода шипела. Он не обернулся. Левое плечо опущено, пальцы правой руки полусогнуты.

— Он горячий, — сказала Сандра. — Сколько? — Не мерила.

Вода в чайнике зашумела.

— Горячий чай помогает, — бросил Мэтью.

Сандра смотрела на белый шрам на его правой ладони.

— Ему чай не поможет.

Мэтью медленно повернулся. Выцветшие глаза. Он промолчал, повел плечом. Сандра развернулась и ушла.

Ребёнок не сменил позу. Дыхание участилось. Сандра села рядом, взяла его за руку. Горячие, сухие пальцы. Под тонкой кожей на запястье бились синие жилки. Красная нитка в три витка впивалась в отёк.

— Я здесь.

Он не шевельнулся. Сандра считала вдохи, сбилась, начала сначала.

Брезент качнулся. Вошла Лиз.

— Нужно позвать помощь.

Сандра не отрывала взгляда от детских жилок.

— Кого? Лес не кончается. Мы не знаем дорогу.

Лиз тяжело дышала.

— Мы должны попытаться.

— Пойти в лес и надеяться выйти к дороге? Нести его на руках?

Лиз сжала кулаки, костяшки побелели.

— Нельзя сидеть.

— Мы держим его. Это всё, что мы можем.

Сандра подняла голову. Челюсть Лиз была стиснута, в глазах — злая паника.

— Выйди, — сказала Сандра. — Я позову.

Лиз не двинулась.

— Ты не позовёшь.

Сандра промолчала. Лиз резко развернулась и вышла.

Пальцы ребёнка дрогнули. Слабо, без силы сжаться.

— Тихо.

Вошёл Мэтью с горячей кружкой. Пар таял в сыром воздухе. Он поставил её у изголовья.

— Пей

Губы ребёнка потрескались, глубокие белые борозды без крови.

— Он не может, — сказала Сандра.

Мэтью смотрел, как редеет пар.

— выпей пока не остыл, — повторил он тихо, в пустоту.

Сандра посмотрела на его шрам.

— Выйди.

Он ушёл. Сандра взяла кружку, прижала к детским губам. Керамика обожгла сухую кожу. Чай не пролился внутрь, остался на губах влажной плёнкой.

— Пожалуйста.

К вечеру жар ушёл глубоко в кости. Сандра сидела у входа. Костёр не грел. Мэтью застыл у холодной плиты. Лиз мерила поляну шагами. Анна держала на коленях иглу. Марта стояла у ручья с кружкой, то и дело оборачиваясь к палатке.

Лиз остановилась посреди поляны.

— Ты вообще искал?

Мэтью не шевельнулся.

— Что?

— Лекарства. Коренья. Хоть что-то. Ты ходил в лес?

Ветер качнул сухую ветку.

— Я не искал.

Лиз шагнула ближе, её тень накрыла его спину.

— Почему?

Он медленно повернулся. Посмотрел на её сжатые кулаки, на въевшуюся под ногти грязь.

— Если я пойду искать... — голос сорвался. — Мне придётся признать, что он умирает. А если он умирает по-настоящему... значит, я должен был что-то сделать раньше.

Он уставился на холодную плиту.

— Я только и умею, что ставить чайник.

Кулаки Лиз дрогнули, пальцы разжались.

— Ты не виноват, что он заболел.

— Я знал. Знал, что кто-то умрёт. И прятался.

Мэтью сжал ручку чайника так, что побелели костяшки.

— Она пошла к ручью. Я сказал: подожди, я налью. Поставил кружку на пень. Ждал. Искал через час. Нашёл только кружку. С трещиной по ободку.

Анна подняла голову. Марта обернулась от ручья.

— Я не пошёл сразу, — выдохнул Мэтью. — Я выбрал чайник. И теперь не могу идти в лес. Потому что если пойду сейчас — значит, тогда я не захотел.

Лиз шагнула к нему, но замерла.

— Ты не чайник выбирал, — бросила она. — Ты выбирал не видеть. И сейчас ты не можешь спасти мальчишку, потому что это значит признать, что бросил её.

Она ушла в палатку.

Сандра смотрела на его опущенное плечо, на белый шрам в сумерках.

— Ты делал то, что умел, — тихо сказала она.

Мэтью не обернулся.

— Это одно и то же.

Ночь упала быстро. Костёр догорел до углей. Сандра сидела в палатке, держа руку ребёнка. Дыхание частое, поверхностное.

Брезент шевельнулся. Вошла Марта. Села на корточки, протянула холодную кружку с родниковой водой. Капли падали тёмными точками. Марта прижала керамику ко лбу ребёнка. Он вздрогнул плечом. Сандра вцепилась в его руку. Дыхание не выровнялось, но перестало срываться. Плечи опустились.

Марта встала и вышла, не сказав ни слова. Сандра осталась одна.

Губы ребёнка шевелились без звука. Сандра наклонилась, прижалась ухом к его рту. Тишина. Грудь поднималась редко. Каждый вдох растягивался, казался последним, но за ним следовал новый.

Она сжала его пальцы до боли.

— Не уходи. Пожалуйста.

Губы замерли. Дыхание стало глубже, с длинными провалами. Паузы росли, воздух неохотно заполнял грудь.

Он открыл глаза. Мутные, серые. Смотрел прямо на неё. Долго. Губы шевельнулись. Сандра придвинулась вплотную. Сквозь хрип она разобрала звук, которого не слышала три дня.

— Кран... — выдохнул ребёнок. — Кран... капает.

Сандра замерла. Мэтью бормотал это над плитой каждое утро. «Кран капает. Прокладку надо». Ребёнок пришёл вчера. Молчал. Сидел у пня.

Глаза ребёнка закрывались. На запястье — красная нитка в три витка. Сандра вцепилась в его руку. Хотела трясти его, кричать. Но он уже проваливался обратно. Паузы между вдохами растягивались. Сандра считала вдохи в темноте, и счёт сбивался.

Мэтью стоял в дверях — одна нога на пороге, другая снаружи, и вес тела распределился между ними так, что ни туда ни сюда. В руках чайник, обмотанный тряпкой. Тряпка промокла насквозь, горячая вода капала на пальцы, но он не чувствовал ожога. Чувствовал только жар. Чужой жар, который шёл изнутри палатки.

Ребёнок лежал на боку. Тот же бок, что вчера. Те же колени, подтянутые к груди. Но грудная клетка двигалась иначе — мелко, часто, как у птицы, зажатой в кулаке. Рот приоткрыт. Губы потрескались, и трещины были не красные, а белые, сухие, как кора, которую содрали с дерева.

Сандра сидела рядом на коленях. Правая рука держала запястье ребёнка, левая лежала на его груди — не гладила, не холодила. Просто лежала, как кладут руку на дверь, за которой кто-то есть, чтобы знать, что там ещё кто-то.

Мэтью не вошёл.

Если войдёт — придётся поставить кружку. Если поставит кружку — придётся сказать. А сказать он не мог. Никакое слово не подходило, кроме одного. Того самого, которое он говорил столько дней и которое не значило ничего. И значило всё.

— Он не пьёт, — сказал Мэтью.

Голос вышел хриплым. Он не говорил с вечера