Рука на Стекле - Джон Гришэм

— Я вижу тринадцать, — повторила Анна. — Свою. Сандры. Марты. Лиз. Мэтью. И восемь. Восемь других. Тринадцать.

— Кружка К, — сказал Мэтью. — Ты видишь кружку К?

— Нет.

— Тринадцатую? Со сколом?

— Нет.

Анна подошла. Взяла одну из кружек с пня. Поднесла к глазам. Белая, с зелёной полоской, со сколом. Та самая. Тринадцатая. Та, которую Сандра прятала три года.

— Это одна из восьми. Я вижу её каждый день.

Сандра смотрела на неё. На кружку в руках Анны. На скол.

— Это тринадцатая.

— Нет. Это одна из восьми.

Анна поставила кружку обратно. Ушла. Игла качнулась на нитке у запястья. Раз. Два.

Марта сидела у ручья. Не пила. Держала кружку и смотрела на воду. На своё отражение. Она не поднимала головы, когда они подошли.

— Марта. Сколько кружек?

Она молчала. Долго. Потом повернулась. Глаза шире обычного. Смотрела на них и молчала.

— Пять.

— Что?

— Пять кружек. Остальные — не кружки.

— А что?

Марта посмотрела на пень. На керамику. На пустые места, которых не было.

— Не знаю. Тени. Может, следы. То, что осталось. Но не кружки.

Она отвернулась. Опустила пальцы в воду. Вода обтекла пальцы. Не вниз. Вверх, к запястью.

Следы появились к полудню. Сандра увидела их первой — у палатки К, на мху, в двух шагах от входа. Мох был тёплый, примятый. Маленькие, босые. Пять пальцев, пятка, подушечки вдавлены в зелёное. Свежие. Не вчерашние. Не позапрошлые. Сейчас. Минуту назад.

Она стояла. Смотрела. Не дышала.

— Ребёнка не было, — сказала она тихо.

Следы не исчезли.

— Ребёнка не было.

Громче. Голос дрогнул на последнем слоге. Следы стали чётче. Края отпечатались резче.

Сандра отступила. Шаг. Два. Не отворачивалась. Смотрела на следы, пока они не расплылись в сером свете. Не исчезли. Просто стали дальше.

Лиз подошла сзади. Встала рядом. Увидела.

— Его не было.

Сандра не ответила.

— Я видела. Я видела, как он дышал. Как ты держала его. Я видела.

— Его не было.

— Я знаю. Но я видела.

Они стояли рядом. Две женщины у палатки, где лежало тело, которого не было. Ручей шумел. Берёза у воды стояла ближе, чем вчера. Сандра видела. Не сказала.

Марта нашла её вечером.

Сандра сидела у пня. Не считала. Руки на коленях, ладони вверх, пальцы разжаты. Красная нитка на запястье. Узел. Тот самый. Она не трогала его. Не развязывала. Не смотрела. Знала, что он там.

Марта подошла. Села рядом. Близко. Так близко, что их плечи почти касались. Молчала. Долго. Смотрела на свои руки. На кружку. На воду, которая плескалась внутри, когда она дышала.

— Я помню.

Сандра не повернула головы.

— Что помнишь?

Марта сглотнула. Горло двигалось медленно, с трудом.

— Он сказал слово. Перед тем как закрыть глаза. Не «мама». Другое.

Сандра повернулась. Посмотрела на неё. На лицо бледное, с тёмными кругами. На губы, которые дрожали не от холода.

— Какое слово?

Марта открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Язык лежал за зубами, тяжёлый, чужой. Она пыталась. Сандра видела, как напрягаются мышцы челюсти. Как пальцы сжимают кружку до побеления костяшек. Как в глазах появляется что-то — не страх. Усилие. Челюсть ходила, но звук не шёл.

— Не могу. Язык не двигается. Я хочу. Я пробую каждую ночь. Не могу.

Сандра смотрела на неё. Ждала. Не торопила.

Марта подняла руку. Указала. Не на пень. Не на палатку К. На лес. Туда, где стволы смыкались в серую стену. Где не было тропы. Где мох был темнее и гуще.

— Туда. Он сказал это слово. И показал туда.

Сандра посмотрела в ту сторону. Стволы. Темнота между ветками. Ничего.

— Что там?

— Не знаю. Но он показал.

Марта опустила руку. Взяла кружку. Поднесла к губам. Сделала глоток. Поставила. Посмотрела на Сандру.

— Я помню всё. И я не забуду. Даже если вы все скажете, что не было. Я помню.

Она встала. Ушла к ручью. Не обернулась.

Сандра осталась сидеть. Смотрела на лес. На то место, куда указала Марта. Красная нитка на запястье пульсировала. Не болела. Пульсировала. Как живая.

Мэтью пошёл туда на закате.

Никто не просил. Он сам. Встал от плиты, где чайник остывал, и пошёл. Не быстро. Не медленно. Шаркал. Левое плечо ниже правого. Руки в карманах. Пальцы правой сжимали иглу — ту, старую, тупую. Левая держала ветку. Ту, что Лиз вложила ему в ладонь сто двенадцать дней назад. Или меньше. Или больше.

Лес сомкнулся за спиной. Стволы расступались неохотно. Ветки цеплялись за куртку. Он шёл туда, куда показала Марта. Тропы не было. Просто в ту сторону. Где темнее. Где тише. Где воздух гуще.

Десять шагов. Двадцать. Тридцать. Он сбился. Не считал. Просто шёл. Потом остановился.

Здесь. Пальцы правой руки заныли, как перед дождём.

Он не знал почему. Ничего не видел. Стволы. Корни. Берёза с ободранной корой. Ель, которая наклонилась и не упала. Ничего.

Мэтью протянул руку. Раздвинул ветки. Пальцы коснулись воздуха. Холодного. Не морозного. Холодного так, как бывает холодно стекло, когда прижимаешь к нему ладонь зимой. Гладкого. Ровного. Без шероховатостей.

Он отдёрнул руку. Посмотрел на пальцы. Сухие. Ничего. Но кончики помнили. Гладкость. Холод. Что-то твёрдое и прозрачное, чего не должно быть между стволами.

Он протянул руку снова. Медленно. Пальцы шли вперёд. Воздух. Воздух. Воздух. И потом — ничего. Не препятствие. Не стена. Просто воздух стал другим. Плотнее. Как вода, которая не хочет, чтобы в неё входили.

Мэтью отдёрнул руку. Отошёл. Посмотрел обратно. Ничего.

Ничего.

Он стоял. Долго. Смотрел. Слушал. Тишина стояла плотная, без единой капли.

Он вернулся.

Марта сидела у ручья. Ждала. Не его. Просто ждала. Смотрела на воду, которая текла не в ту сторону.

Мэтью остановился перед ней. Посмотрел на её лицо. На её руки. На кружку, которую она держала и не пила.

— Ничего.

Марта не подняла головы. Смотрела на воду. На отражение. На то, что за отражением.

— Оно здесь. Я чувствую. Каждую ночь. Оно здесь.

Она отпила. Поставила кружку.

— Оно ждёт.

Мэтью смотрел на неё. На лес за её спиной. На стволы, которые смыкались. На темноту, которая не была тенью.

Он не стал спрашивать.

Он стоял. И чувствовал. Холод. Гладкость. Что-то, чего не было. Что-то, что было.

Чайник на плите щёлкнул. Раз. Два. Три. Никто его не ставил.