Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Пруссаки же тем временем скрылись окончательно. Кроме одного раненого, который пытался отползти куда-то под куст орешника.
— Найн! Найн! — заголосил он, когда на него замахнулись прикладом.
— Отставить! — крикнул я, и очень вовремя. — Живым взять!
Если не убийцу, то хотя бы сообщника.
Пруссак отбросил своё ружьё в сторону и задрал руки кверху, растерянно глядя на окружающих его солдат.
— Зольдат! Их бин зольдат! — забормотал он.
Я подошёл к нему поближе, посмотрел внимательно в лицо. Обычный прусский пехотинец в синем мундире, ранен в ногу. Не молодой и не старый, выбритый до синевы, перепуганный, бледный.
— Обыщите его. И перевяжите, покуда не издох, — распорядился я.
Два раза повторять не пришлось, пленного пруссака обыскали в четыре руки. Он лишился серебряной табакерки, нескольких монет и трубки, никаких документов или бумаг у него не оказалось. Я закрыл глаза на то, что солдаты мгновенно прикарманили все его ценности, с паршивой овцы хоть шерсти клок.
— Имя, — сказал я по-немецки. — Как тебя зовут.
— Я… Меня зовут Дитмар… Дитмар Нойман, — хлопая глазами, ответил пленник.
— Подразделение? — спросил я.
— Пехотный полк графа фон Клейста, первый батальон, — морщась от боли, ответил пленник.
Хотелось допросить его во всех подробностях, но я видел, что ничего путного этот Нойман не скажет. Да и для обстоятельного допроса мне не хватало знания немецкого, тут нужен кто-то более опытный. Название полка мне ни о чём не говорило, имя тоже. Звание понятно было и так, это простой солдат, даже не унтер.
— Перевяжите, потащим к полку его, там допросят, — сказал я своим.
— А нехай бы рудой истёк, толку-то с него… — проворчал кто-то из солдат.
Первым перевязали Филимона. Затем взялись за пруссака, и помощь он принимал с заметной опаской, в конце концов, попал он не к прекрасным девам, а к злобным русским солдатам, с которыми он уже успел столкнуться в бою при Цорндорфе.
Я осмотрел остатки своего воинства. Никто, слава Богу, не погиб, только Филимон ранен, и его нужно бы поскорее доставить в лазарет. Парень поднялся наконец, ему оказали первую помощь, но идти самостоятельно он не мог, только с поддержкой, так что идти ему пришлось в обнимку с Григорием.
— Всё, двигаем назад, — распорядился я.
Пруссака пришлось и вовсе тащить. Не потому, что он упирался и сопротивлялся, а потому что он не мог идти, и двоим солдатам пришлось взять его под руки. Я шёл последним, чтобы никто не отстал. Солдаты недовольно ворчали себе под нос, до моего слуха доносились только обрывки разговоров.
— Выслуживается… Лишь бы отличиться… Нам помирать-то под пулями, не ему…
— Разговоры отставить! — рыкнул Григорий.
Притихли, но на лицах всё равно осталось недовольное выражение. Я и сам был бы недоволен, тут и спорить нечего. Поспешил я, определённо, но иначе и нельзя было.
Обратно идти оказалось тяжелее, в разы. Адреналин схлынул вместе с горячкой боя, оставив после себя только тупую усталость, бессонная ночь переходила в долгое зябкое утро и не менее долгий день. А если учесть грядущие разбирательства, день так же перейдёт в неприятный вечер.
На середине пути Григорий с Филимоном немного приотстали и поравнялись со мной. Я не подгонял, понимая, что измотаны оба, лишь покосился на капрала и быстро оценил состояние раненого. До лазарета дотянет, рана вроде не тяжёлая.
— Зря без подмоги пошли, ваше благородие, — тихо сказал Григорий. — Дождаться надо было.
Спорить не хотелось. Теперь уже и я сам понимал, что зря.
— Задним умом всякий горазд… — тихо ответил я. — След остывал, ты сам видел. Остались бы у дороги, нас бы потом спросили, а чего это преследовать не пошли. Теперь спросят, а чего это мы преследовать сунулись.
— И пусть бы… — тяжело дыша, сказал Филимон. — Нам-то что…
Я не ответил. Не было у меня такого ответа, какой солдаты бы поняли и приняли.
У дороги толпились люди, подпоручик Зауэр прибыл наконец-то с караулом. Пленного сдали под охрану, возле мертвеца прохаживался сам начальник караула, Аристарх со Степаном сидели чуть в стороне.
Зауэр тотчас же налетел на меня коршуном.
— Прапорщик! — воскликнул он. — В чём дело⁈ Какого дьявола вы вызвали караул и даже не сказали, куда идти! Мы слышали выстрелы, но ещё будучи в лагере, а ваш солдат ничего объяснить не смог! Извольте вы немедленно объясниться!
— Виноват, господин подпоручик… — выдохнул я. — Спешить надобно было. Не то ушли бы…
Зауэр выругался себе под нос.
— Ладно… Как вас… Гусев… Возвращаемся в расположение, — поглядев по сторонам, сказал подпоручик. — Мертвеца на лошадь грузите.
Я очень ясно ощутил, что с этим фельдъегерем, тайным пакетом и прусским пленником влетел двумя ногами в жир. А всему виной мой дурацкий неугомонный характер.
Уже рассвело окончательно, каждому из нас хотелось лишь поскорее добраться до расположения роты, принять горизонтальное положение и поспать хотя бы полчасика. Солдатам после дозора это, возможно, удастся, а вот с меня так просто не слезут, это я понимал особенно чётко. Учитывая взгляды, которые на меня то и дело бросал Зауэр.
Филимона доставили в лазарет, на руки Карлу Францевичу, вместе с пленником, которого тоже нужно было заштопать, и наш полковой доктор тут же разговорился с пленником по-немецки. На отвлечённые темы, но меня тут же посетило неприятное чувство подозрения, я и так готов был подозревать каждого в измене, а теперь и подавно.
— Не стоит с ним болтать, Карл Францевич, — как можно мягче сказал я. — Только по делу. Этого человека ещё нужно допросить, ему нужны силы, понимаете меня?
— Да-да, конечно, — закивал хирург.
Полковой смотр тем временем находился в самом разгаре, и пусть оба батальона были выстроены на плацу за лагерем, слухи о убийстве и перестрелке расходились, как круги на воде, обрастая самыми немыслимыми подробностями.
Зауэр убежал по делам в караулку, оставив при лазарете двух часовых для охраны пленного, я своих солдат отпустил, а сам умудрился даже полежать полчасика в палатке у знакомого фельдшера, стараясь не думать о грядущем разбирательстве. Ноги гудели как телеграфные столбы, измученный организм требовал отдыха. Простым рядовым