Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Отдых мой прервался резко и неумолимо. Снаружи раздался громогласный вопль поручика Ефимова.
— Где этот прапорщик, чёрт его дери⁈ Ко мне его, немедля!
Так орать он мог только по одному поводу. Ему только что самому вставили без смазки, так что я поспешил выйти, чтобы не нагнетать обстановку ещё сильнее.
Поручик широкими шагами ходил между лазаретных палаток, за ним семенил Клеркер, придерживая шляпу.
— Вот и он! — взревел Ефимов. — А ну, отвечай, скотина, кто тебя послал неприятеля по лесам искать⁈
Я вытянулся смирно, принял, как полагается, лихой и придурковатый вид, приготовился отвечать, уже набрал воздуха в грудь.
— Отставить, поручик, — проскрипел голос подполковника Мейендорфа, который появился словно из ниоткуда.
Ефимов заткнулся в тот же миг, да и я замер. Подполковник Мейендорф, сухопарый немец, истинный хозяин Троицкого полка, пользовался заслуженным уважением и солдат, и офицеров.
— Рассказывайте, прапорщик, — спокойно произнёс подполковник.
Я рассказал с самого начала обо всём, и о патрулировании, и о фельдъегере, и о вскрытой сумке. И о погоне.
— … Принял решение пойти по следу, был вынужден вступить в бой с прусскими разведчиками, — сказал я. — В результате боя один раненый у нас, один пруссак ранен и взят в плен. Остальные ушли, было их четверо в синих пехотных мундирах и один в сером гражданском платье.
— Ушли… — хмыкнул подполковник. — Плохо. И пакет секретный унесли, выходит. Что же вы, прапорщик, самовольничаете?
— Виноват, ваше высокоблагородие. Поспешил, — сказал я.
— Поспешишь — людей насмешишь, — изрёк Мейендорф, и остальные закивали, будто впервые услышали народную мудрость. — А после боя догонять почему не стали?
— Пришлось бы раненого бросить, — сказал я. — Или людей разделить, преимущество в численности утерять.
— А нужно было всего-то направление для караула указать, — тихо вставил Клеркер.
Я воспринял это как очередной упрёк, но виду не подал.
— Ладно. Давайте посмотрим, кого вы к нам привели, — сказал Мейендорф. — Пленного сюда.
Караул немедленно исполнил приказание, пруссака поставили перед нами, несмотря на рану. Её хоть и перевязали, выглядел Нойман всё равно не очень, но стоял смирно, словно не перед русским офицером, а перед своим.
Мейендорф первым делом спросил по-немецки всё то же самое, что я спрашивал в лесу. Имя, подразделение. Затем спросил, с какой целью они находились в лесу рядом с русским лагерем.
Пруссак и не думал запираться, отвечал, как есть, и с Мейендорфом разговор у него заладился гораздо лучше, чем со мной. Подполковник сам из немцев, так что контакт наладили быстро. Мейендорф допрашивал, Клеркер тихонько переводил для меня и Ефимова.
— Задача была… Задержать погоню, покуда связной уходит с бумагами, — бубнил подпоручик, пересказывая услышанное. — Подробностей он не знает.
— Ну всё ясно, фельдъегеря зарезали, бумаги отняли… — буркнул поручик Ефимов. — Господин подполковник, спросите у него, кто курьера убил?
Вместо ответа Нойман растерянно замотал головой.
— Нет, говорит, не убивали, — хмыкнул Клеркер. — Боится, что мы его повесим, как убийцу и разбойника.
— Правильно боится, — проворчал Ефимов.
— Отставить, — рыкнул подполковник и снова перешёл на немецкий. — Как же вы получили бумаги, если не убивали курьера? Выкрали?
— Бумаги нам передали, герр оберстлейтенант, в лесу, — ответил пленный. — Офицер из ваших.
Глава 6
Следующую ночь Дитмар Нойман не пережил.
И очная ставка, назначенная на утро, не состоялась. Официально — умер от раны, потому что караульные клялись, что никого к нему не впускали и не выпускали. Неофициально, по слухам, кто-то его ночью придушил, и расследование заглохло на самом старте.
Нет, фон Беренс старался как мог. Допросил весь состав вчерашнего караула, особенно, часовых с дальнего поста, допросил подпоручика Зауэра, допросил меня. Не все показания сошлись с показаниями пленного, но выяснить, почему и как, было уже нельзя.
Я, как узнал о происшествии, немедленно отправился в лазарет. Сон как рукой сняло, несмотря на раннее утро. Хотелось воочию убедиться, что Нойман действительно мёртв, и когда я пришёл к лазарету, тело уже выносили.
Карл Францевич мрачно смотрел на то, как мертвеца грузят на телегу.
— Гутен морген, герр доктор, — сказал я, подойдя к нему.
— Гутен морген, — машинально ответил немец.
— Как он умер? — спросил я.
— Бог знает, — пожал плечами Карл Францевич. — Прогноз был самый благоприятный. Рану я обработал гут… Но такое бывает.
Я покосился на хирурга, который теребил сухощавыми пальцами ткань своего фартука.
— Кто говорил с ним последним? — спросил я.
— Я не знать. Может, фельдшер, — сказал Карл Францевич. — Иван ему вечером делал перевязка. Утром нашли мёртвого.
Подозрительно? Ещё как.
С одной стороны, конечно, и не так бывает. Люди умирают, и умирают внезапно, другое дело, что эта смерть произошла для кого-то очень вовремя и очень кстати.
Я нашёл этого самого Ивана, которого тоже знал, он перевязывал мне рёбра, которые после Цорндорфа только-только перестали болеть. Фельдшер смывал кровь с рук, пока другой поливал ему из ковшика.
— Здравжла, вашбродь, — поздоровался Иван. — Болит чего?
— Нет, не болит уже, — сказал я. — Про пруссака справиться хотел. Чего это он помереть вздумал.
Фельдшер хохотнул.
— Да мало ли! Где ночь-то ночевал? Не у мамки на печи, — сказал он.
— Так часовые же, — хмыкнул я.
— А они чо, не люди чо ли, — прогудел второй.
Действительно. Нет, до взаимной ненависти уровня Отечественной войны тут ещё очень далеко, но кто-то из раненых тоже мог свести счёты с пруссаком.
Я поспрашивал ещё, у других раненых, у Филимона, у часовых. Без толку. Полковой аудитор, Альберт фон Беренс, мои подозрения внимательно выслушал, уже после того как сам допросил всех.
— Обстоятельства могут быть подозрительными, прапорщик, — сказал он. — Но это ещё ничего не означает. Показания записаны, будем искать. Главное, поменьше об этом болтайте, слухи об измене в полку ни к чему.
На этом всё расследование фактически и кончилось. Утром следующего дня пришёл приказ сворачивать лагерь, и весь полк принялся за работу, как муравьи. Все гадали, где в этот раз нам предстоит зимовать, и большинство сходилось во мнении, что где-то неподалёку. В Россию мы не пойдём, далеко, а вот встать гарнизонами на, так сказать, новых территориях — самый