Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
— Доложите обстановку, — потребовал я, когда разводящий подвёл нас к посту.
— Всё спокойно, ваше благородие, — ответил солдат. — Час назад курьер проехал, а так больше ничего и не было.
— Какой, куда? — нахмурился я.
— Не могу знать. Туда вон, по дороге в лагерь, сказал, пакет секретный у него, срочный, — ткнул пальцем часовой. — Моё дело — пост сторожить, а не курьеров.
— Ну сторожи, — хмыкнул я.
Мы вышли за пределы лагеря, прошлись в сумерках немного, вернулись обратно, прошлись уже внутри. Я теперь воспринимал это назначение как своего рода ссылку, но мягкую, одновременно прикрывающую меня от полкового смотра. Прапорщики здесь для того и есть, чтобы брать на себя всю самую неприятную и непрестижную офицерскую работу, вот мне этот дозор и сгрузили, хотя, по-хорошему, заступать в него должен был или Ефимов, или Клеркер.
Походили ещё немного, солнце окончательно ушло за горизонт, стало прохладно и даже зябко, над полями начал клубиться молочно-белый туман.
— Василий Петрович… То есть… Вашбродь… Так и будем до утра шататься? — сбивчиво поинтересовался Григорий.
Солдаты, которых оторвали от дел и привычного распорядка, тоже были заметно недовольны.
— Покемарить бы хоть, — зевнул Аристарх, один из стариков четвёртого капральства.
Добровольцы из них были такие же, как и я. Кого сержант назначил, тот и пошёл.
— Разговоры отставить, — сказал я.
— Да ладно, Вась, ну…
— Не Вась, а ваше благородие, — рыкнул на солдата Григорий.
— Давно ли благородиями стали… — буркнул Аристарх себе под нос, думая, что я не слышу.
— Дальше пошли, — приказал я, чувствуя, что начинаю злиться.
Всё настроение испортил, сволочь. Я теперь чужой среди своих, и забывать об этом нельзя, и ладно Григорий вспомнил об этом раньше меня.
Мы сделали ещё один круг по лагерю, за пределами видимости постов и секретов. В тишине только громко стрекотали сверчки и где-то ухала сова. Глаза и в самом деле уже слипались, я бы и сам не отказался покемарить где-нибудь в тихом местечке, но столь открыто пренебрегать службой с самого начала не хотелось. К тому же, идёт война, и мы не на подмосковном полигоне, а на чужой земле, так что дозором ходили не просто чтобы занять солдат.
Оставалось ещё раз посетить дальний пост, который лежал в стороне от основного лагеря, отделённый перелеском.
— Может, ну его, Василий Петрович? — спросил Григорий. — То есть, ваше благородие…
— Уж стрельбу-то мы бы услышали, случись чего, — добавил Аристарх.
Соблазн согласиться ощущался так же ясно, как запах дыма и расположенных тут, на отшибе, отхожих мест. Будь я сержантом или капралом, то, может быть, и подумал бы. Будь я рядовым — сам предложил бы что-то подобное. Но теперь я офицер, причём без права на ошибку, так что вариантов у меня нет.
— Ну уж нет, братцы, — сказал я. — Идём.
Мы шатались по лагерю и вокруг него уже всю ночь. Кто-то уже почти спал на ходу, кто-то тихо болтал между собой, чтобы не спать. Собачья вахта, предрассветный час, самое тёмное и неприятное время. И мы шли через темноту к дальнему посту.
Часовой окликнул нас как положено, требованием остановиться.
— Свои! Прапорщик Гусев с дозором! — крикнул я в темноту, где виднелся только силуэт.
— Пароль? — спросил он.
— Арзамас! — ответил я.
— Саратов! — отозвался он.
Порядок, отзыв верный. Мы подошли к посту поближе, убедиться, что всё в полном порядке, и со спокойной душой вернуться к лагерю. Вид у часового был помятый, он поморщился, когда ему посветили в лицо.
— Спал? — хмыкнул я.
— Никак нет, вашбродь! — обиделся он.
— Как обстанов…
Договорить не получилось. Со стороны лагеря послышался какой-то шум, хруст ломаемых веток, тихое ржание, и к посту выскочила оседланная лошадь без седока. Один из моих солдат ухватил её за узду, притянул к себе, приобнял, начал водить по кругу и что-то нашёптывать.
— Это что? — выдохнул я.
Мы все похватались за фузеи, напряжённо вглядываясь в темноту.
— Это… Это курьера того лошадь, вон у ней, пятно на лбу… — сказал часовой.
— Уверен? — хмыкнул я.
— Так точно, приметная же лошадь… — поёжился солдат.
— А сам-то курьер тогда где… — пробормотал я.
Ответа я не ждал и не требовал.
— Степан, лошадь под узду веди. Пойдём назад, посмотрим, поперёк дороги, цепью, — распорядился я. — Обочины смотрите, канавы. Не нравится мне это…
Ещё бы нравилось. В теории, конечно, лошадь могла просто сбросить всадника и убежать, но в такую версию мне верилось с трудом. На ум приходили исключительно плохие варианты.
Мы пошли назад в сторону лагеря, через перелесок, нависающий тёмными стенами с обеих сторон от дороги. Понемногу уже начинало светать, снова поднимался туман, заполняя низины. Шли медленно, цепью, проверяя обе стороны. И на полпути поиски увенчались успехом.
— Вашбродь! Тут мертвяк! — крикнул один из солдат.
— Не тронь! Сейчас подойду! — крикнул я в ответ.
В придорожной канаве лицом вниз лежало тело. Вокруг него были разбросаны вещи, носовой платок, кисет и вытряхнутый из него табак. Карманы вывернуты наружу, один сапог наполовину стянут. Я присел рядом с телом, осторожно заглядывая в лицо. Григорий присел с другой стороны.
— По горлышку чикнули, умело. Тёплый ещё… — хмыкнул капрал. — Мародёры, что ли…
— Вижу…Обратно, выходит, поехал и не доехал… — сказал я. — Давай-ка, перевернём его.
Перевернули. Версия про мародёров тут же отпала сама собой. Серебряную пряжку на ремне не тронули, горжет не сняли. Григорий быстро обшарил тело, выудил из-за пазухи золотую брошку. Кожаная сумка через плечо, которую мертвец до последнего прижимал к себе, разрезана. Внутри сумки ничего не было.
— Не успели обобрать, — решил Григорий. — Спугнули мы их, мародёров энтих. Шли-то, как пьяницы на ярмарке…
— Возможно, — сказал я.
Теперь уже я обшарил труп, со всей осторожностью и дотошностью. Не так быстро и умело, как Григорий, но куда тщательнее, и наградой мне стал увесистый кошель. Ни писем, ни документов мы не обнаружили. Вспыхнула мысль прикарманить этот кошель себе, но затем я увидел, как на него смотрят все остальные. Придётся оставить мертвецу.
— Так… Аристарх, бегом в караулку, подпоручика Зауэра поднимай, —