Коновал - Виктор Гросов

На трудных участках возницы сами проверяли хомуты и шлеи, напоминать уже не требовалось. Когда выбрались на ровное место, прибавили ходу и к полудню добрались до небольшого селения. Там решили дать лошадям передохнуть.

Серый сидел в телеге, широко расставив лапы, и смотрел по сторонам с явным подозрением. Судя по всему, путешествовать ему уже разонравилось. Кожаный обрезок рядом был почти цел.

Я поставил щенка на землю. Сперва он ступал осторожно, потом освоился и сунул нос в снег. Аксинья принесла воды в небольшой деревянной миске.

— Полдороги через борт лез, — сказала она.

— Удержала?

— Вещи хорошо привязали, между ними застревал. А то давно бы по сундукам бегал. Непременно самый дорогой выбрал бы.

Серый попил, затем обошел телегу и вцепился зубами в ремень на оглобле. Аксинья легонько оттеснила его сапогом.

— Ну-ка, обратно.

На этот раз в соломе щенок сразу устроился. Вскоре уснул.

После привала опять пришлось ехать по плохой дороге. На длинном подъеме люди спешились, чтобы облегчить лошадям работу. Иван тоже слез с гнедого и повел его в поводу. Никто его об этом не просил.

Наверх он дошел сам. Несколько минут постоял, переводя дыхание, потом сел в седло. Устал заметно сильнее, чем хотел показать, зато хоть перестал торопиться.

Я тоже поднимался рядом со своим конем. По пути прикидывал, где удобнее держать запасную лошадь, кого в случае нужды послать вперед. Думал об охране саней и о том, кому вернуться за отставшими. Прежде пришлось бы над всем этим поломать голову. Теперь я рассуждал так же привычно, как оценивал дорогу и состояние лошадей. Польза была несомненная, но привыкнуть к этому я еще не успел.

До очередного двора добрались в сумерках. Конюхи принялись распрягать пары и разводить лошадей по местам. Иван спешился, погладил гнедого по шее и отдал повод своему человеку.

— На завтра его же оставьте.

Я улыбнулся и направился к вознице: тот уже тащил от сарая другой хомут.

К тому времени, как всех устроили на ночлег, совсем стемнело. Государевых разместили в большом дворе, обозные повозки поставили вдоль соседних изгородей. Лошадей отвели по сараям и под навесы.

Я задержался в конюшне.

В горницу пришел, когда Иван Иванович уже ужинал. Елена Ивановна сидела у стены на широкой лавке, вытянув ноги поверх свернутого тулупа. Утомилась, хотя держалась.

Хозяин двора вошел вместе с одним из людей царевича.

— Государь царевич, гонец с западной дороги. Грамоты привез.

Иван отставил миску. Ввели гонца. Мужик приехал изрядно вымотанный: сапоги до голенищ в грязи, на плечах мокрый снег. Борода слиплась. Он поклонился, достал из-под кафтана кожаный чехол и подал его царевичеву человеку.

Иван сломал печать и начал читать. Сначала лицо у него было прежним, потом он придвинул свечу и перечитал середину письма.

— Псков стоит.

Елена Ивановна перекрестилась.

— Слава Богу.

Иван прочел еще несколько строк.

— Баторию приступы дорого обошлись. Теперь посольских людей к переговорам собирают. Папский посол Поссевин опять между сторонами хлопочет.

Имя я узнал. Антонио Поссевино я помнил по школьной истории довольно своеобразно. В моем времени на него ссылались, когда рассказывали, как Иван Грозный убил сына посохом. Потом спорили, можно ли этому верить. До картин на тот же сюжет оставалось еще несколько веков.

Сам царевич сидел передо мной, живой и уставший после дороги.

Бельский попросил грамоту и быстро прочитал.

— Где встречаться будут, уже решили?

— Пока к Запольскому Яму собираются. Отцу надо решать, что отдавать, чего назад требовать. И кому переговоры вести поручить. Засиделся я здесь.

Последние слова Иван сказал очень расстроенно.

— Завтра надо быстрее идти.

— Насколько быстрее? — спросил я.

Иван посмотрел на меня. Похоже, собирался ответить резко, но сдержался.

— Сколько можем прибавить, чтобы обоз целым дошел?

— Если дорога лучше будет, немного времени выгадаем. Все равно нам ждать сани Елены Ивановны и тяжелые повозки. Погоним сейчас — больше простоим, пока лошади отдохнут.

— Из-за меня тоже всех задерживать не надо, — сказала Елена Ивановна. — Сегодня ведь доехала.

Иван нахмурился.

— Мне надо, чтобы отец скорее получил от меня весть.

— Так отправь гонца со сменой лошадей. Он на несколько дней нас обгонит.

Бельский отложил грамоту.

— Верно. Пошли своего к Государю. А я отдельно человека в Москву отправлю.

Иван повернулся к нему.

— Беглых искать?

— И того, с больной рукой.

Богдан говорил довольно задумчиво. Он собирался поручить розыск своим людям в Москве, передавать такое через обычную переписку не хотел. Его знакомые могли тихо проверить дворы, где прежде служили исчезнувшие, расспросить о мужчине с поврежденной кистью. Посланцу надо было добраться до них напрямую.

— Вместе поедут? — спросил Иван.

— До развилки могут вместе. Дальше мой свернет.

Царевич больше расспрашивать не стал. Велел позвать писца и двоих своих людей. Через несколько минут ему освободили край стола, принесли чернильницу. Кто-то еще искал сухую бумагу.

Иван диктовал отцу письмо. Вести получил, готов вернуться к государственным делам и заняться переговорами. Здоровье восстановилось, дорогу переносит, едет обратно. Отдельно просил присылать навстречу известия о войне и переговорах.

Я поднял голову. Грамота о моей участи у него была, интересно, как мою судьбу решат. В какой-то момент меня начало это злить. Почему кто-то должен что-то решать в моей жизни? Может махнуть рукой на весь этот род, царство и свалить?

Пока я размышлял и искал оправдания окружающим, определились с гонцами. К полуночи закончили. Гонец Ивана должен был выехать затемно. Человек Бельского собирался позже, чтобы их отъезд меньше связывали между собой.

В отведенной мне комнате Серый сонно заворчал, покрутился на подстилке и снова улегся. Я тоже лег. За стеной еще долго ходили и переговаривались.

Подняли меня до рассвета. Царевичев гонец сидел верхом. Иван сам передал ему запечатанную грамоту, негромко напутствовал. Слов я не разобрал. Люди у ворот отворили створки, всадник вывел гнедого на дорогу шагом. Прибавил только за околицей.

Надо что-то придумать, чтобы получить боярство. Надоели…

В Москву мы вошли после полудня. Последние несколько верст ехали медленно: на дороге стало теснее, возницы встречных подвод правили к краю. У ворот приходилось ждать, пока люди царевича освободят проезд. Я держался возле лошадей и поначалу больше следил за копытами на утоптанном снегу, чем за