Бывшие. Ненависть между нами - Марина Мартова

«Ты оказалась очень важным человеком, Даша», — звучит в моей голове мрачный голос хищника… но я не понимаю, о чём он говорит.

Не понимаю!

Молчу, а отец Анжелики смотрит на мои руки, сжимающие тонкое покрывало… под которым, кажется, я полностью обнажена. По крайней мере, я не ощущаю на себе ни белья, ни одежды — только холод шёлка.

Уголок губ хищника чуть дёргается — то ли в усмешке, то ли с презрением.

— Можешь не прятаться, — говорит он равнодушно. — Мне не интересно то, что у тебя под покрывалом. Ты лишь средство. Подходящий инструмент. Больше ничего.

Его слова бьют больнее пощёчины. Но я молчу.

— Никита, — продолжает он, а моё сердце пропускает удар и болезненно, яростно бьётся о рёбра, когда я слышу это имя. — Он очень дорожит тобой.

Что?!

Что он сейчас сказал?!

Хищник ловит мой шокированный взгляд и смеётся.

Тихо. Некрасиво. Жутко.

А через несколько секунд его смех резко обрывается, и на меня снова смотрят те же ледяные глаза.

— Ты не знала. А ведь он сейчас будет готов на всё, чтобы сохранить тебе жизнь. — мужчина усмехается. — Вернётся к моей дочери. Забудет её «ошибки» и будет жить с ней душа в душу. Внуков мне нарожают. И всё это он сделает ради того, чтобы ты дышала, Даша.

— Я не понимаю… Нет, это точно ошибка. — нахожу в себе силы, опираюсь на локоть и немного приподнимаюсь. Голова начинает кружиться, но обратно на подушку я не опускаюсь. — Никита ненавидит меня. Он сам отправил меня сюда, чтобы избавиться...

— Чтобы спрятать, — перебивает он. — От меня.

Никита... он хотел меня защитить?

Нет. Не верю.

Из меня вырывается нервный смешок.

— Это не может быть. Никите давно плевать на меня.

— Ошибаешься. — ледяной мрачный голос мужчины ползёт мурашками по моей холодной коже. — Он уже обыскал полгорода. Мои люди докладывают — он в ярости. А что сейчас может быть лучше? — он улыбается. — Мой зять в отчаянии.

— Я для него ничего не значу, — упрямо повторяю, ощущая, как каждое произнесённое слово царапает горло. — Он сам так сказал.

Говорю, а внутри что-то дрожит, ломается, трещит…

И надежда — глупая, безнадёжная, давно раздавленная и забытая — вдруг вспыхивает внутри… и я не могу погасить её. Она словно тонкий слабый лучик пробивает сквозь ледяной ужас в душе и согревает меня.

— Люди — лицемеры. Они говорят одно, а чувствуют другое. — Мужчина закуривает новую сигарету и теперь с каким-то непонятным интересом сытого хищника лениво рассматривает меня. — Ты — его слабость. Именно поэтому ты здесь.

«Слабость».

Это слово — приговор.

Ему. Мне. Нам.

Или хищник ошибается и всё это неправда?

Снова со вспыхнувшим в душе сомнением смотрю в голубой лёд глаз отца Анжи… и вижу там уверенность в своих словах, а ещё удовлетворение.

Он рад, что сумел заполучить меня.

Тихо сглатываю вставший в горле ком.

Застывший в нескольких шагах от меня хищник шумно выдыхает горький сигаретный дым, и он медленно поднимается к потолку и там рассеивается.

— И что будет со мной дальше? — тихо спрашиваю.

Я задерживаю дыхание. Внутри — пустота и страх, пульсирующий в венах и на огромной скорости разгоняющий ледяную кровь.

Мужчина снова затягивается сигаретой, тут же наклоняется и тушит окурок в пепельнице.

Его взгляд прикован ко мне, губы размыкаются.

Я вижу это движение словно в замедленной съёмке. И всё внутри меня замирает — даже сердце перестаёт биться.

А хищник уверенно произносит своё решение…

* Даша *

— Ты останешься здесь. Будешь жить. — он выделяет последнее слово голосом, даёт призрачную надежду… а потом снова бросает на дно: — пока мне это будет нужно.

Хищник с удовлетворением ловит мой испуганный взгляд, а с моих губ вдруг неосознанно срывается:

— Вы не можете...

Хотя я отлично понимаю — он может всё.

И даже больше.

— Цени то, что я даю тебе, Даша, — холодно произносит мужчина.

Он бросает на меня последний предостерегающий взгляд и уходит.

Дверь за ним закрывается.

Дёргаюсь от тихого щелчка... и остаюсь одна.

Медленно обвожу взглядом комнату.

Белая мебель с тонкими завитушками, туалетный столик с овальным зеркалом, кресло, в котором только что сидел мой тюремщик — всё здесь чужое, холодное… будто ненастоящее.

Внутри расползается пустота и страх.

Липкий, вонючий, оглушающий.

Он медленно ползёт под кожей, сжимая внутренности в один ледяной комок.

Поворачиваю голову к окну. Плотные шторы закрыты, но сквозь щель пробивается серый свет.

Наверное, сейчас раннее утро... или уже вечер?

Не понимаю. Да и время сейчас совершенно теряет для меня смысл.

Когда кто-то держит в руках твою жизнь, разве уже что-то может быть важным?

Пытаюсь сесть, но не получается. Тело не слушается. Голова кружится, руки дрожат.

— Чёрт…

Беспомощно падаю обратно на подушку.

Глаза абсолютно сухие — слёз нет, как и сил сопротивляться.

Внутри меня ломает, корёжит, кромсает от понимания, что Глеб, самый близкий мне человек, мужчина, которому я впервые за долгие годы смогла довериться, врал мне.

Почти целый год врал.

Зло рычу и закрываю лицо ладонями.

Всё, что он говорил — ложь.

Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждый тёплый взгляд, улыбка...

Боже...

Как я могла быть такой слепой?

Почему не заметила его лжи??

Дура!

Сто раз дура!

Белое покрывало соскальзывает по плечу, и я вздрагиваю от прохлады, пробирающейся по коже. Пытаюсь вдохнуть глубже, но от запаха сигарет меня мутит.

Горло сжимает так, что я едва не давлюсь собственным дыханием… и вдруг…

«Никита. Он очень дорожит тобой».

Голос хищника звучит в голове так отчётливо, будто он всё ещё стоит рядом.

Резко отнимаю руки от лица.

Умом я понимаю, что это неправда. Очередная ложь. Манипуляция.

Но… в груди, под страхом и злостью, снова шевелится надежда.

Та самая — робкая, хлипкая, жалкая. Та, что зажглась во мне, когда мой мучитель произнёс эти слова.

Потому что если это правда…

Если Никита и правда ищет меня…

От дикого напряжения до крови закусываю губу, и её солоноватый вкус наполняет рот.

Если то, что он сказал, правда… возможно у меня ещё есть шанс выбраться отсюда... живой?

Хватаюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку… но сомнения тут же рвут её в клочья.

Они вползают в сердце холодной ядовитой змеёй… и я снова гасну.

Опять остаюсь одна в этой ловушке.

Грудь сдавливает так сильно, что становится больно дышать.

Медленно, осторожно поворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди. Холодный шёлк неприятно скользит