Сердце и надежда - Александра Бэнкс

Обратная дорога проходит в основном в молчании. Мы едим на ходу, не желая, чтобы еда остыла. И мне доставляет настоящее удовольствие кормить его картошкой фри, пока он ведёт машину. Он хватает её прямо с моих пальцев, а потом награждает меня дерзкими улыбками, пока мы несёмся по грунтовке к его ранчо.

Рид загоняет пикап в сарай, а я зеваю. День был насыщенный. И он ещё не закончен, но я хочу обсудить кое-какие вещи, доработать сайт и систему бронирования перед сном.

Но Господи, мне сейчас просто необходим бокал вина.

Красного.

А лучше — Мерло.

Открывается дверь, и я понимаю, что всё это время просто ворон считала, уставившись в пустоту. Вздыхаю и поворачиваюсь к Риду. Он стоит с поднятыми руками, будто собирается вынести меня из машины на руках.

— Сама справлюсь, Ридси, — бурчу, хватая сумку и свою небольшую женскую.

Сиденья такие удобные, что я чуть не уснула. К счастью для этого красавца, его неуемный аппетит не дал мне отключиться. На уставших ногах я неуверенно двигаюсь вперёд, и он тут же ловит меня в тёплые объятия.

Когда его лицо зарывается в мои волосы, а объятия крепчают, я замираю — мои правила готовы вступить в открытое сражение с сердцем. Никогда раньше они не противостояли друг другу с такой силой.

— Хочешь, отнесу тебя в кровать, Рубс? — его голос утонул в моих волосах.

Я выскальзываю из его объятий со смехом.

— Нет, спасибо. Дойду сама.

Его лицо чуть грустнеет, но он берёт мои сумки и направляется к дому. Воздух прохладный, пахнет сеном и горами — запах, от которого кружится голова. Над головой — звёзды. Плотное покрывало серебристых точек висит так низко, будто до неба рукой подать.

Я иду за ним, стараясь не споткнуться о камни на дорожке. Мака в этот раз нет. И часть меня в восторге от того, что мы с Ридом здесь одни. А рациональная часть кричит, чтобы я остановилась. Чтобы всё оставалось в рамках дружбы.

Только мысль об этом вызывает во мне такую пустоту, какой я никогда прежде не чувствовала.

Не иметь возможности получить больше от единственного мужчины, которому я была нужна именно как человек, а не как банковский счёт или статус, это несправедливо до боли. Но есть причины, по которым всё устроено так, как устроено. Для меня. Для моей карьеры. Единственного желания, которое я помню с самого начала взрослой жизни.

Дверь скрипит, Рид включает свет одной рукой, в другой висят мои сумки. Я вхожу и оглядываюсь, я уже была здесь раньше, но не ночью и не с мыслью, что останусь. И это чувство... всё вокруг кажется таким правильным. Уютным. Земным.

— Разложим вещи и я налью тебе вина, детка, — говорит он, поднимаясь по лестнице. Я следую за ним. Он ставит сумки на край кровати и идёт к старому шкафу у двери. Достаёт два полотенца и кладёт их сверху.

— Чтобы не промокнуть, — добавляет с лёгкой улыбкой.

Полотенца внезапно становятся безумно интересными. Особенно если вдуматься, что ещё может означать эта фраза.

— Спасибо.

— Спущусь вниз, открою бутылку. Ждёшь меня?

— Конечно. Только сначала в душ и в пижаму. Не возражаешь?

— Ни капли. Красное или белое?

— Эм... — я прикусываю губу. — Выбирай сам.

Он кивает, хлопает по косяку и исчезает за дверью. Я остаюсь и осматриваюсь. Простая уютная комната в фермерском стиле, светлая мебель, мягкие ткани. В груди будто что-то распутывается, и я опускаюсь на мягкое кресло у окна. Оно слишком удобное, слишком уютное — глаза почти слипаются. Я вскакиваю, открываю сумку и вытаскиваю чистое бельё, шорты и майку для сна. Хотя... может, будет прохладно.

В итоге выбираю старую футболку — красную, выцветшую, с круиза много лет назад. Белые буквы Выбор Капитана и стилизованный штурвал корабля уже еле видны.

И всё это почему-то, до смешного, кажется родным.

После быстрого, но горячего душа я надеваю пижаму и спускаюсь вниз, вытирая волосы полотенцем. Холодные доски пола под босыми ногами приятно освежают. В кухне — Рид, режет что-то на разделочной доске. На столе стоят два бокала: один для вина, второй пониже, в нём плескается янтарная жидкость. Он подносит его к губам, делает глоток и ставит обратно. Я облокачиваюсь на косяк двери, вытирая кончики волос и украдкой разглядывая его.

Он будто создан для этой обстановки. В домашней одежде он неотразим: рабочая рубашка и джинсы сменились синими боксёрами и тёмно-синей футболкой. Его волосы ещё влажные. Быстро же он управился. Я вешаю полотенце на перила у лестницы и тихо прочищаю горло. Он оборачивается, всё ещё с ножом в руке. Весь в маму. У Луизы тоже вечно в руках какой-то кухонный прибор.

— Привет, — выдыхаю я.

Его озорная улыбка в ту же секунду вспыхивает, но тут же гаснет. Его губы приоткрываются, взгляд прикован к моей груди. Точнее — к футболке. Он читает, что на ней написано.

— Привет, — наконец хрипло выдыхает он, откладывает нож и достаёт из шкафа бутылку красного. Наливает мне бокал. — Диван, красавица.

Я подчиняюсь и опускаюсь на диван. Камин уже горит, хотя и не холодно. Но от него исходит приятное тепло, которое расслабляет каждую клеточку тела. Я вытягиваюсь, когда он протягивает мне бокал вина.

— Мама передала бутылку того Мерло, что был на вечеринке, — мягко говорит он.

— О, здорово. Передай ей спасибо. Хотя нет, я сама ей напишу утром.

Он опускается рядом со мной. Сделав глоток из своего стакана, он уставляется в огонь.

— Вы с ней хорошо ладите.

Пламя танцует, языки огня переплетаются, как влюблённые в бесконечном вальсе. Я замираю, глядя на них.

— Думаю, да. Она совсем не такая, как моя мама. Гораздо теплее.

— Я знаю, как она рада, что ты здесь.

Я натягиваю на губы слабую улыбку и пробую вино. Оно тёплое, цветочное, насыщенное. Я закрываю глаза и откидываю голову на спинку дивана. На секунду просто дышу, впитывая это тепло. Хотя не уверена, что оно — от вина.

— У меня в жизни никогда не было женщины, похожей на Лу, — говорю Риду. — Ни Олив, ни моей матери.

Он придвигается ближе, ставит стакан на кофейный столик между нами и камином. Его ладони обнимают моё лицо, заставляя посмотреть на него.

— Это, Руби Роббинс, настоящая несправедливость. Ты заслуживаешь такую женщину