(не) убежать от него - Агата Ковальская

— Устроим пикник, — сказал он, направляясь обратно к машине. — Такого шашлыка, как я делаю, вы точно не пробовали. Буду вас кормить.

И пошел выгружать из багажника сумки-холодильники. Я стояла на крыльце, не зная, что делать. Он привез мясо, чтобы жарить шашлык? Этот человек, который мог внушать леденящий ужас?

Тетя Оля весело суетилась вокруг, разгружая маринад, овощи. Демид вынес тяжёлый мангал во двор, и я, не думая, сделала шаг, чтобы придержать калитку. Он проходил мимо, и его плечо на секунду коснулось моего. Прикосновение было мимолетным, чисто физическим, но от него по коже пробежал разряд. Не страха. Чего-то другого. Я резко отпрянула, чувствуя, как кровь бросается в щёки.

— Нога болит? — спросил он, уже ставя мангал, и в его голосе не было насмешки, было простое участие.

— Нет, я… ничего, — пробормотала я.

Он разжег угли с сосредоточенным видом ученого, а потом принялся нанизывать мясо. Делал это ловко, автоматически. Я сидела на скамейке в тени яблони, украдкой наблюдая. Без куртки, со засученными рукавами, он казался… обычным. Сильные, с четкими венами предплечья, уверенные движения. Неожиданно он поднял голову и поймал мой взгляд.

— Чего уставилась? Никогда живого бандита не видела? — спросил он. Но в его глазах не было злобы. Был усталый, какой-то внутренний юмор.

— Видела, — выпалила я. — Но того не кормили блинами и не заставляли жарить шашлык.

Он фыркнул, и уголок его губ дрогнул. Это было почти что улыбка.

— Тётю Олю расстраивать — себе дороже. Она меня этим шампуром прибьёт, если что не так, — он кивнул в сторону дома, где наша спасительница уже накрывала на стол на веранде. — У неё принципы. Гость должен быть сыт и доволен. Даже если гость — отморозок.

Он сказал это так просто, без самоуничижения и без бравады. Просто факт. И это обезоружило.

Шашлык получился невероятным. Мы ели на веранде, и Демид рассказывал тёте Оле какую-то историю про ремонт в одном из своих “заведений”, намеренно сгущая краски и изображая из себя беспомощного простака, которого все обманывают. Тётя Оля качала головой, приговаривая: “Ах ты, горемычный мой!”, а я не могла сдержать улыбку. Он был смешным. Игривым. Я видела, как он внимательно слушает ее рассказы про соседей, как кивает, как подливает ей чай. Это была не показуха. Это была какая-то простая, сыновья забота.

Когда солнце начало клониться к закату, и тётя Оля пошла заваривать новый чай, мы остались вдвоём. Молчание повисло неловкое, но уже не враждебное.

— Спасибо, — тихо сказала я, не глядя на него.

— За шашлык? Не за что.

— Нет. За то, что… дал передышку. И себе, и мне.

Он повернулся ко мне, облокотившись на перила. Его лицо в золотом свете заката казалось менее резким.

— Самому надо было. Иначе крышу снесет, — он вздохнул. — Эта вся беготня, поиски… Это жесть. Иногда надо просто посидеть в тихом месте. И пожарить мясо.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то оценивающее, но уже не пугающее.

— А ты, Полина… Ты сильная. Я сначала думал — сломается. А ты… держишься.

От этих слов внутри что-то ёкнуло — тепло и тревожно одновременно. Я смотрела на него, на этого “отморозка” с усталыми глазами, который только что хлопотал у мангала, и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Я должна была его ненавидеть. Бояться. А я… я слушала его. Смеялась его шуткам. Замечала, как ловко он двигается. Как пахнет его кожа — не только парфюмом, но и дымом, и солнцем.

Это осознание накатило волной холодного ужаса. Страшнее, чем когда он врывался в мою комнату. Потому что этот страх был направлен внутрь. Мне он нравится. Нравится этот другой, сегодняшний Демид. И этот другой был частью того первого. Их нельзя было разделить.

— Мне страшно, — вырвалось у меня шёпотом, само по себе.

Он нахмурился.

— Я же сказал, здесь безопасно. Мои люди…

— Не поэтому, — перебила я, поднимая на него глаза, полные смятения. — Мне страшно от… всего этого. От того, что происходит.

Я не могла сказать правду. Но он, кажется, понял что-то. Его взгляд стал пристальным, проницательным. Он медленно кивнул, как будто услышал неозвученные слова.

— Да, — тихо согласился он. — Страшно. Но иногда надо просто пожарить шашлык. И пережить один день. Потом — следующий. Иначе сойдешь с ума.

Тётя Оля вышла с подносом, и момент разбился. Но что-то внутри уже сдвинулось, обрушилось, изменилось навсегда. Я сидела рядом с человеком, который был моим кошмаром, и понимала, что страх постепенно замещается чем-то другим. Чем-то тёплым, сложным и пугающе притягательным. И это было самым опасным из всего, что со мной случилось.

Как ни странно, заснула я мгновенно. Первый раз за все то время, как меня увезли из дома. Скучала ли я по дому? Если честно, то не очень. По большому счету наша квартирка никогда не ассоциировалась у меня с понятием дома. Дом — это то место, где тебя любят и ждут, где тебе тепло и уютно, куда хочется возвращаться по вечерам и где тебя всегда поймут, нальют тарелку горячего супа и большую кружку с чаем, и никогда не упрекнут, даже если ты не прав.

Наш с папой дом был странным — неуютным и холодным, таким же, как и мы с ним — неустроенным и неухоженным, растрепанным, со старыми обоями и скрипучим полом.

— Ничо, ничо, Поля, — приговаривал папа, — Подожди чуток. Будет и на нашей улице праздник. Мы с тобой еще заживем! Домик купим у моря, виноград посадим или инжир.

— Пап, какой инжир? — смеялась я, — У нас с тобой даже огурцы не росли на даче, а ты про инжир с виноградом говоришь…

— Поль, будут деньги — все вырастет, — папа вздыхал, — Наймем спецов — они все сделают, не сомневайся даже.

— А деньги нам с неба упадут? — хмыкнула я, — На наши с тобой зарплаты даже герань для подоконника не купишь, не то что виноград. А уж про домик у моря — это несбыточные мечты… Лучше не думать о таком.

— Думать, Поля, всегда нужно. — папа погладил томик Достоевского, который постоянно читал, — Из любой ситуации есть выход. Всегда. Ты мне веришь?

— Верю, — отмахнулась я, — Ты салъдись лучше поешь. Что ты там пытаешься узнать, в книге? Перечитываешь ее в который раз?

— В этой книге, Поля,