(не) убежать от него - Агата Ковальская

— Полиночка, проснулась? — заглянула ко мне тетя Оля, — Вставай, я блинов напекла. Ты с чем любишь — с вареньем или со сметаной?

— Можно и с тем и с тем? — рассмеялась я, — Как я давно блинов не ела!

— Вот и хорошо. — кивнула тетя Оля, — Спускайся тогда, пока не остыли — блины надо есть горячими.

Блины оказались необыкновенно вкусными, чай с листьями смородины ароматным и горячим и тетя Оля так трогательно подкладывала мне блинчики и пододвигала вазочки с вареньем, что я расстрогалась до слез.

— Спасибо, тетя Оля, — я накрыла ее шершавую ладонь рукой, — Я будто у бабушки побывала… правда!

— На здоровье, милая, — улыбнулась она, — А на обед я тебе супчик куриный сварю, у меня кура деревенская есть — это не сизый цыпленок из ваших супермаркетов. Увидишь, какой получится суп! Ум отъешь. Демид всегда мою стряпню хвалит.

— А Демид… — осторожно спросила я, — Вы его давно знаете?

— Давно, — кивнула она, — Он... Демид Михайлович... — начала она осторожно, оглянувшись на дверь, будто боясь, что он материализуется из воздуха, — Не простой человек, Полиночка. Жизнь у него... тяжелая выдалась. Очень.

Она помолчала, собираясь с мыслями, продолжая нежно втирать крем.

— Мать его... красавица была, но ветреная. Отца он не знал. А когда Демиду лет семь было, она нового мужчину нашла. Того Демид раздражал. Вот она и... отдала его. Дяде своему, в деревню. На перевоспитание. — Оля сжала губы, — А дядя тот... жестокий был мужик. Пьяница. Воспитывал ремнем. Да и не только ремнем. Голодом, холодом, побоями... Демид маленький, бывало, неделями в холодном чулане сидел за малейшую провинность. За то, что хлеба лишний кусок взял. За то, что посмотрел не так.

Я слушала, не шевелясь. Картинки вставали перед глазами: испуганный мальчик в темноте, пьяный крик, свист ремня. Моя собственная боль на мгновение отступила, вытесненная этим чужим, но таким ярким страданием.

— Потом, как подрос, он сбежал, — продолжила тетя Оля, ее голос дрогнул, — В город. Там... попал не в ту компанию. Ребята лихие. Кражи, разбои... В шестнадцать лет первый раз за решетку сел. Там... — она махнула рукой, словно отгоняя муху, — там свои законы. Жестче дядиных. Выжил. Выкарабкался. Стал... авторитетом. Большим. Оттуда, из тюрьмы, вышел другим. Жестким. Холодным. Доверять никому не умеющим.

Она вздохнула глубоко, поставила банку с вареньем на полку.

— Но душа-то... она не каменная, видно. Особенно у таких, кто сам через ад прошел. Он... не терпит, когда слабых обижают. Видела, как он дворовых псов кормит. Или старуху Матрену из соседнего дома — ей пенсию денег дает, продукты, лекарства купит, если надо. Помогает... по-своему. Тихо, без показухи. — тетя Оля посмотрела мне прямо в глаза, — И еще... он панически не терпит лжи. Обмана. Предательства. Это для него... как красная тряпка. Кто его обманет — тому конец. Он ненавидит фальшь больше всего на свете.

Она встала, вытерла со стола и продолжила, — Я его не оправдываю, Полиночка. Ничего не оправдываю. Грех на грехе. Но... он не монстр из сказки. В нем много боли. И злобы на весь белый свет. А ты... — она запнулась, — ты ему приглянулась. Сильно. Он таких... ярких, непокорных... любит. Покорить. Приручить. Думает, может, так свою пустоту заполнит. — тетя Оля покачала головой,

Она вышла, оставив меня наедине с хаосом мыслей и чувств.

Детство в чулане. Побои. Тюрьма. Ее слова висели в воздухе, тяжелые и неудобоваримые. Я смотрела на свою перевязанную ногу — символ отчаяния, моей слабости. А он... он выжил. Выковал себя в аду. Стал сильным. Жестоким. Но... помогает слабым. Ненавидит ложь.

Я сидела, глядя в окно, но не видела ни цветущей акации, ни солнца. В голове звучали её слова: “Ты ему приглянулась. Сильно... Покорить. Приручить”.

Меня охватила не злость, а какая-то липкая, тошнотворная ярость. Я не вещь. Не дикий зверь для его коллекции. И если уж я должна “вспоминать”, то начну не с отца, а с себя. С того, что могу контролировать.

Я поднялась, схватила со стола блокнот и ручку, которые Марта сунула мне в сумку “Записывай всё — это помогает”, и прошла в маленькую гостиную. Я села за стол и вывела сверху: “Что я знаю о Демиде”.

Боится предательства больше всего.

Помогает слабым (старуха, собаки).

Уважает силу (Марту).

Связь с моим отцом — тюрьма, долг, но и... дружба?

Это была не просьба о помощи. Это была карта врага. Или... человека, чьи правила игры я теперь вынуждена понимать. И, судя по всему, человек этот был совсем не злодеем… Просто у него так сложилась жизнь — он должен был выживать. А пока я писала, в голове, словно вспышка, мелькнул забытый образ: отец, за год до смерти, нервно перебирает старые ключи на связке. “От дачи, — буркнул он, заметив мой взгляд. — Давно продана, а ключи выбросить рука не поднимается”. Зачем ему были нужны эти ржавые ключи?.. Новые хозяева наверняка поменяли все замки…

В прихожей резко, без предупреждения, щелкнул замок. Я замерла, вжавшись в спинку стула. Из прихожей послышались сдержанные голоса: басистый ворчун тёти Оли и низкий, узнаваемый тембр.

–...ничего нового, Оль. Ни одной зацепки. Как в воду канули.

— А она там, в гостиной. Пишет что-то. Всё думает.

Шаги приблизились. В дверном проеме возник он. Демид. В простой черной футболке, с тенью щетины на щеках, с лицом, измученным бессонницей. Он остановился, увидев меня за столом с блокнотом. Его взгляд упал на открытую страницу. Я инстинктивно прикрыла её ладонью, но было поздно. Он прочитал заголовок: “Что я знаю о Демиде”.

На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Только усталое, безразличное любопытство.

— Ну? — хрипло спросил он. — И что же ты там узнала, Полина? Какого монстра раскопала?

Я замерла у окна в гостиной, сердце скатилось в пятки. Он. Опять.

Но голос звучал не так, как обычно. Он был тихим, сдавленным усталостью.

— Оль, приехал отдохнуть. Иначе сойду с рельсов, — бросил он тете Оле, которая заглянула в комнату. — Можно у тебя перезагрузиться на денёк? — в мой блокнот Демид больше не заглянул.

— Конечно, Демочка, конечно, — засуетилась тётя Оля. — Я очень рада, милок. Ты как раз к обеду.

Я приготовилась к худшему. К его тяжелому взгляду, к вопросам про воспоминания, к ощущению себя пойманной птицей. Но в дверь вошел другой человек. Вернее,