(не) убежать от него - Агата Ковальская

Дорогие мои, не жалейте звездочек для книги! Они греют душу автора.

Марта даже не повернула головы. Она смотрела в темное окно, где проплывали скелеты заброшенных цехов.

— Почему в моей квартире есть то, что есть, тебя не касается, — отрезала она, и ее голос был плоским, как лезвие. — Это моя страховка. От мира, в котором водятся такие, как ты. И такие, как те, что были наверху.

Я ждал взрыва. Рыка, угроз, того самого густого, удушливого гнева, который я так хорошо узнала. Но Демид лишь коротко, беззлобно хмыкнул.

— С такой страховкой, дамочка, точно не пропадешь. Уважаю. — В его голосе прозвучало что-то вроде… одобрения? Он уважал силу, даже направленную против него. Это было ново и пугающе. — Но сейчас не до разборов твоего быта.

Он перевел взгляд на меня, и вся мягкость исчезла. Взгляд стал жестким, деловитым, как у хирурга перед сложной операцией.

— Слушай сюда, Полина, — сказал он, и мое имя на его языке уже не звучало как оскорбление. Это был просто факт. — Мы тебя выдернули. Но это пауза, а не финал. У тех, кто звонил, руки длинные, и они не шутят. Для них ты не человек. Ты — актив. Последний актив покойного Аркадия. И если актив не приносит дивидендов…

Он не стал договаривать. Вспышка памяти: холодный голос в трубке. “Поможем вспомнить”. Мне стало дурно.

— Единственный твой шанс, чтобы они от тебя отстали навсегда, — продолжил он, не отрывая пронзительного взгляда, — это вернуть то, что взял твой батя. Все до копейки. Не мне. Им. Потому что это их правила. Играешь — либо возвращаешь ставку, либо расплачиваешься по полной.

Мир снова сузился до одной невыполнимой задачи. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Я же говорила! Я ничего не знаю! — голос мой сорвался, став тонким и жалким. — Если бы знала, разве стала бы жить в той конуре? Разве папа стал бы умирать в муниципальной больнице, если бы у него были миллионы?

— Люди прячут деньги по-разному, — парировал Демид, но без прежней уверенности. — Может, не успел сказать. Может, не хотел втягивать. Но факт в том, что они никуда не делись. И пока они не найдены, ты — живая мишень.

И тут вмешалась Марта. Она медленно повернулась, и в свете одинокого уличного фонаря, пробивающегося в стекло, ее лицо казалось вырезанным изо льда.

— Значит, твой гениальный план, — ее слова падали, как капли жидкого азота, — заставить ее рыться в памяти под дулом пистолета, пока за ней охотятся? Блестяще. Стресс — лучший друг воспоминаний, не так ли?

Демид стиснул зубы, на скуле запрыгал желвак.

— Есть варианты лучше? — бросил он вызов.

— Есть, — Марта не моргнула. — Мы ее прячем. Глухо. Надолго. А ты, со своими… ресурсами и мотивацией, продолжаешь искать эти деньги в физическом мире. Ты же обыскал ее квартиру. Обыщи жизнь ее отца. Его друзей, его прошлое. А она, — ее взгляд скользнул по мне, — наш последний свидетель. Возможно, ключ. Но ключ не сломанный от страха. Сломанный ключ в замке не повернется.

Они смотрели друг на друга — бандит и женщина-крепость, и между ними пробегали невидимые токсичные разряды. Но в этой вражде была какая-то странная, зыбкая договоренность. Общая цель.

— Ладно, — наконец проворчал Демид, отводя взгляд. — Будем по твоему. Я займусь поисками. Но, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое, — тебе все равно придется напрячь память, Полина. Всю. Каждую его странность, каждую прогулку, каждый раз, когда он задерживался или говорил что-то непонятное. Запиши все. Мы сопоставим. Это твоя работа теперь. Работа на свою жизнь.

Он завел двигатель. Машина тронулась, увозя нас из промышленной зоны в спящий город.

Я смотрела в окно на проплывающие огни, чувствуя странную пустоту. Страх никуда не делся. Он был теперь другим — не острым, как нож, а разлитым, как яд, по всему телу. Но вместе с ним пришло что-то еще. Ощущение… участия. Пусть ужасного, вынужденного, но участия в собственной судьбе. Меня не просто таскали, как мешок. Мне дали задание. Безумное, невозможное, но задание.

“Вспомнить все”.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо отца. Не больное, измученное, каким он был в конце. А другое. Живое. И впервые за долгое время я подумала о нем не с тоской, а с отчаянной, сосредоточенной надеждой.

Папа… Что ты наделал? И, ради всего святого, куда ты все спрятал?

Машина свернула с асфальта на грунтовку, ведущую в тёмный частный сектор.

— Куда мы? — тихо спросила я, не узнавая местность.

— В единственное место, о котором сейчас не знает никто, кроме меня, — отрубил Демид, не глядя в зеркало. — К тёте Оле.

У меня ёкнуло сердце. К той самой круглолицей женщине с плюшками, которая говорила, что Демид “за своих горой стоит”. Значит, он считал её “своей” до конца. И теперь вверял ей меня.

Домик оказался маленьким, деревянным, с кружевными занавесками и палисадником, пахнущим влажной землёй и сиренью. Тётя Оля открыла дверь, не удивившись ни ночному визиту, ни нашему виду. Её взгляд мягко скользнул по моему бледному лицу, повязанной ноге, задержался на напряженном лице Демида.

— Заходите, родные, с дороги-то, — сказала она просто, как будто мы заскочили на чай. — Самовар поставлю.

— Оль, ненадолго, — голос Демида звучал непривычно мягко, почти с извинением. — Девчонку нужно пристроить. Тише воды, ниже травы. Никому ни слова.

— Знаю я, как хранить молчание, Демочка, — она кивнула, и в её глазах мелькнула твердая, стальная прожилка, которую я не видела на кухне его дома. — Комнатка наверху свободна. Иди, милая, устраивайся.

Я прошла внутрь, оставляя их говорить в прихожей. За моей спиной услышала его сдавленный шёпот:

— За ней смотри, Оль. Днём и ночью. Это… это теперь самое важное.

И её тихий, без колебаний ответ:

— Живой будет, Демид. Всё будет как надо.

Поднимаясь по скрипучим ступенькам в маленькую, пахнущую сушеной травой комнату, я поняла одну вещь. Я сбежала от одного плена, чтобы добровольно войти в другой. Но этот новый плен был другим. Его стенами были не железные прутья, а тишина, страх и тяжелый долг моего отца. И моими надзирателями были теперь не только Демид и его люди, но и моя собственная память, которую я должна была заставить говорить.

Я проснулась от солнца, пробивающегося сквозь занавески и улыбнулась — на секунду мне показалось,