Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— А если правда? Ему, вон, душ не вреден, — ткнула трясогузка в него тупым концом карандаша.

Голос ее дрожал, оправдывая невольное прозвище.

— Что пишете? — рассеянно спросил князев отпрыск.

— А думаете, сможете прочитать? — с ехидцей прищурилась трясогузка.

С такой отвратительной ехидцей, будто издевается. Или словно сейчас взорвется тем самым белым шквалом. Вартислав устроился поровнее, радуясь, что боль в плече стала ощутимо меньше. И поучительно сообщил:

— Я за свои двадцать семь лет научился не одному языку. И в округе — лучший толмач.

Мария прыснула.

— Двадцать семь… А строит из себя… Толмач, аха-ха…

Даже за живот схватилась. И обидно донельзя сделалось.

— Это я — строю⁈

— Брат, — донесся из воды жалобный голос, — ты с ней не спорь лучше, себе дороже…

— Сама пигалица еще совсем, — не послушался бога Вартислав. — Тебе-то сколько, трясогузка? Двадцать?

Девица-ассасин расхохоталась еще пуще.

— Тридцать три. Но паспорт не покажу — он утонул. А и был бы — не показала бы.

Тридцать три⁈ В тридцать три женщины уже — старухи, а не девочки, как вот эта. А если они ассасины?.. То, наверное, и вовсе не доживают.

— Врешь! — не поверил Вартислав. — В твоей профессии такое и вовсе невозможно.

— И какая же у меня профессия, толмач Варт?

— Ассасин.

— Пха! А ты кто, в таком случае? Бедняга-переводчик?

— О чем говоришь, не ведаю. Толмач я, купец, мореход, вассал герцога…

— И пожаловал из восемнадцатого века, ага.

— Из семнадцатого. В восемнадцатом никто не бывал еще, трясогузка.

— Чего-о⁈. Ой, не заливай, я сейчас вообще не грани истерики, тебя Виадрус предупреждал…

— Не смей мне тыкать, трясогузка!

— Тыкать могу как раз я, а ты, пожалуйста, вежливый, на «вы», как полагается от младшего к старшему, со всем уважением! Что еще за трясогузка⁈

Она так разъярилась, что потрясала захлопнутой тетрадью так, будто сейчас запустит ему в голову. Неужто Мария — одержимая?.. Кто она такая, холера тебя побери?.. Ассасин, девица-барышня, блаженная?..

Вартислав честно попытался ее успокоить:

— Ты уверена, что живешь в восемнадцатом веке?..

— В двадцать первом, касатик, — издевательски ощерилась Мария. — В который мы и плывем, сейчас тебя в больничку, сразу вылечат. Ну, может, и не сразу — я не знаток…

— Лечить надо тебя — сейчас тысяча шестьсот пятый год…

— Две тысячи двадцать пятый! Мне надоело, абсурд весь этот… — она стиснула кулачки, выронив тетрадь, и зажмурилась, будто ребенок.

Тридцать три! Тогда она ведьма, а не блаженная. Блаженных ему видеть приходилось в Данциге, у тех лик…

— Дай посмотрю, что пишешь.

— Не прочтешь, — фыркнула Мария.

— А если?

— Тогда поцелую тебя, мальчик.

— Если ты из двадцать первого, то я старше тебя на пять веков, так что все равно ты младше, — склочно схватился за кожаную тетрадь. Потому что все это похоже на дурной сон.

Скривился от рывка больным плечом. Запамятовал! И не обратил внимания на стеклянную воду за борту вместо обычной ряби.

Кириллица⁈. Вот уж и действительно — поцелуя ему не видать, да и не больно хоте…

Грянул белый шквал.

* * *

Маша.

Маша была на грани. Еще торчок пытался ей доказать, что они в тысяча шестьсот пятом году. И зеленый бог, что тянул лямку… Да он точно в костер что-то подсыпал, Вартислав этот, которому двадцать семь!

Чтобы она проводила выходные с наркоманом и богом… Не бывает такого, это просто сон, только она никак не может проснуться, и тот оборачивается кошмаром.

Надоело, почему она вечно должна вывозить на хребте всякие странности⁈ Достали!

Вот и сорвало крышу. Кириллицу весь такой из себя «толмач» такого возраста да сто процентов бы не прочел, тем более в исполнении ее личных каракулей. Почему поцелуй и не пообещать. Все равно так и не встретилось никого, кому бы она захотела его подарить.

И Вартиславу — тем более. С такими «княжескими» наклонностями у него может быть все, что угодно, от СПИДа до Альцгеймера. Совершенно неподходящий материал для отца детей, которые являются вполне вероятным последствием поцелуя и вот этого всего безумства на Одре.

Хотелось брызнуть злыми слезами, всех уложить из автомата, а потом в кроватку.

Но никто не ожидал, что налетит ветер с колючим снегом словно бы со всех сторон, а сзади с моря вместо брызг от хвоста мифического Вядруса поднимется пятиметровая волна и полетит прямо на них.

Маша пискнула и накрыла голову руками.

— Ложись! — услышала она только громовой голос над собой, и даже не сумела определить, Вартиславу он принадлежит или Виадрусу, но толмач князя из семнадцатого века уже смел ее собой на дно деревянной лодки, накрывая теплом, тяжелым дыханием и плащом. И проорал почти в ухо, наверное, зеленому богу: — Держи нос по ветру, Виадрус!

* * *

Если ты видишь меня не намеренно

На земле между морем и берегом,

На дорожке из Скарборо к стерео —

Не говори и не спрашивай ничего.

Немного Нервно. Восхождение.

Вартислав.

Болтало знатно, как обычно и случается в белый шквал. Волны обливали спину льдом, и, коль бы не добротный плащ да твердая хватка, давно бы с трясогузкой скапустились в совершенную квашенку.

И — стоило признать — зелье, которым она его так нагло опоила, сделало свое дело. Потому как лихорадка определенно ослабла, иначе он не удержал бы и себя, и Марию меж переборок. В белый шквал все, что можно сделать — это свернуть такелаж в ватерлинию, переместить вес в центр судна и ни в коем случае не ложиться в дрейф.

А потом — ждать.

Безумие бури утихло быстро — то ли дело в боге, что умеючи резал волну и вывез их из залива стрелой, то ли… кто знает.

Если бог вообще не привиделся.

Вартислав осторожно приподнялся над бортом — проверить, что да как. В левом плече остро екнуло и потянуло, но не более того. Правый локоть выдержал нагрузку тела, а взор нежданно-негаданно обнаружил прямо над ними очертания родного белого замка на припорошенном снегом холме.

Вартислав даже моргнул: доплыли так скоро⁈

Но — увы — это все, что мог узнать Грифичев сын. Порт впереди