Хэллоуинская девушка - Джефф О’Брайен

- Дура я, жду простых ответов, - сказала она себе. - И что теперь делать?

Хотя вечер был испорчен и Том ушел от нее в какой-то странный поход, связанный с выдуманными демонами и призраками из его прошлого, она все еще жаждала сексуальной разрядки и чувствовала, как между ног становится влажно, когда она думала об этом все больше.

Часть ее чувствовала себя виноватой и думала, что надо было поддержать парня, а не расстраиваться из-за неполученного. Но она была рабом привычки и почесала бы зуд тем или иным способом. А уж потом можно и о парне побеспокоиться.

Она сняла с себя всю одежду и достала вибратор из верхнего ящика комода, где хранила все остальные игрушки и инструменты. Лежа на кровати, она закрыла глаза и представила все, что, как она надеялась, должно было произойти сегодня на этой кровати. Долго ждать не пришлось - она добралась до нужного места и вставила вибратор в себя.

Но что-то было не так. В комнате стало холодно, и напряжение начало подкрадываться со всех сторон, как щупальца скользкого дыма.

Страх схватил ее слишком сильно, чтобы она могла закричать, когда открыла глаза и увидела темный силуэт мужчины, стоящего над кроватью. Откуда-то, казалось, с высоты миль, фигура смотрела вниз на ее беззащитное тело двумя красными шарами, служившими ему глазами.

Это тот мужчина, о котором говорил Том, - была последняя мысль, промелькнувшая у нее в голове, и она еще сильнее захотела закричать. Но Сэнд так и не смогла издать этот крик: темный человек тут же принялся зашивать ей губы, пока она лежала парализованная.

Дневник Томаса Салливана

Переезд сюда, в Портсмут, дался не сразу. Приятная перемена обстановки и темпа после пригорода к северу от Бостона - это уж было точно. Но вот привыкнуть к тому, что здесь творится по ночам, - вот это было трудно. Даже не самые сельские районы Нью-Гэмпшира, кажется, обладают этой зловещей тишиной по ночам, к которой бостонский парень, возможно, никогда не привыкнет.

Я вырос в маленьком городке, который больше походил на поселок. Чуть больше трех миль от бостонского Норт-Энда - вот где я постигал жизненные уроки.

Лидхэм, Массачусетс.

По всем внешним признакам, это было типичное место для мальчика с типичным именем вроде Тома Салливана, чтобы вырасти сыном злого, пьющего отца из рабочего класса и туповатой матери-убийцы. (Оба ныне покойны.) Но за этим фасадом, прячась в темных тенях Лидхэма, скрывалась тьма поглубже. В конце девяностых пара подростков, якобы, подожгла церковь в ходе какого-то сатанинского ритуала. Местный лавочник, он же старый пьяница по имени Том Сили (которого я в детстве знал довольно хорошо), якобы сошел с ума и велел детям это сделать. Среди найденных тел его не было, и после того случая его больше никто не видел.

Городок прославился всем этим, и всплыли всевозможные городские легенды. Многие над таким посмеиваются, но у меня есть все основания верить, что там замешана некая сверхъестественная сила. За восемь лет до того случая, в церкви Святого Антония я и сам хлебнул сверхъестественного предостаточно. Вот почему я и почувствовал необходимость все это записать. Еще я чувствую - или, вернее, знаю, - что эта история не закончена. Но если эти записи когда-нибудь попадут в руки кого-то, кроме меня, я надеюсь, что кто-то другой, переживший этот ужасающий-неведомый опыт, сможет почерпнуть отсюда знание и утешение: он не один. Я уж точно чувствовал себя одиноким ребенком, когда все это начало происходить. И сейчас, пожалуй, я тоже очень одинок - здесь, в темной тишине Нью-Гэмпшира, где единственное мое настоящее человеческое общение - это сумасшедший старик, с которым я чаще всего выпиваю баночку пива (или несколько), да девушка, общество которой я едва выношу, когда мы не занимаемся садомазохистским сексом.

До того как я оказался здесь, в Гранитном штате[9], я привык к ночным звукам, которые меня убаюкивали. С самого детства помню, как привык спать в шуме вокруг.

С третьего этажа соседнего трехэтажного дома доносились крики пьяных жильцов, которые ссорились между собой в любое время ночи, пока их многочисленные дети орали и плакали. До рукоприкладства не доходило, слава Богу. Муж - или парень, я так и не понял, кто он был на самом деле, - был размером с профессионального рестлера.

Их отвратительные и непредсказуемые перепалки всегда заканчивались странными звуками с кучей "я тебя люблю". Конечно, позже я понял, что они просто яростно трахались.

Этажом ниже, люди то и дело сновали туда-сюда в любое время суток, заскакивали лишь на минутку и ругались из-за своей доли - ее вечно было мало.

Жилец - толстый неряха по имени Вито - всегда вполне рационально объяснял, что если бы они приносили деньги вовремя, то получали бы больше.

- Найди мне ссудную контору, которая не берет проценты! - говорил он.

Видимо, даже в криминальном подполье есть правила. Жулики и дилеры тоже не застрахованы от хаоса, который возникает из-за отсутствия порядка и организации, знаете ли.

А потом был первый этаж. И воспоминания об этом этаже до сих пор меня преследуют, и я говорю не о жутком "дверь сама открылась" виде призраков. Я говорю о полноценном заражении в духе Амитивилля, захватившем мою башку.

Могу честно сказать, что именно первый этаж того соседнего дома сделал меня тем, кто я есть сегодня.

На верхних этажах те люди, казалось, сами были виноваты в своих бедах. Они были как стереотипы; пародии на самих себя.

За исключением орущих детей, которым приходилось слушать, как их мать переругивается с мужиком, который, возможно, был их отцом, а возможно, и нет, я не чувствовал ни капли жалости ко всем остальным обитателям второго и третьего этажей. Они сами выбрали свой образ жизни. Знаю, что рискую показаться бесчувственным, говоря это, но что ж, признаю вину, если меня за это осудят. Я виновен и в худших вещах.

Именно из-за того жалкого соседнего дома я научился судить обо всем путем сравнения в очень раннем возрасте. И когда два этажа людей, пропивающих свою жизнь или выбравших профессию торговцев запрещенными веществами, сидели над тем, что происходило в квартире на первом этаже, даже самому просветленному тибетскому монаху было бы трудно потратить хоть каплю сочувствия на