Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Что? — спросил Леонардо.

— На мост денег нет, — сказал я. — Пока нет.

Он пожал плечами. Про деньги он не думал никогда, за него думал я.

— Но подумать можно, — сказал я. — И посчитать. Слушай… у плотины отведи себе отдельный жёлоб, лесопилку с кузницей не трогай. Вода там идёт быстро, и её можно перегородить. Сделай там бассейн для опытов… дерево, камень, кирпич, мой бетон, и обязательно делай всё разной формы: круглые, прямые, острые носом против течения, наклонные. И наблюдай, что вода делает с каждой. Где подмывает, где заносит песком.

— А лёд?

— Лёд важнее всего. Весной по Волге идут льдины в полсотни шагов, и они сносят всё, что стоит в воде. Мне нужна опора, которая режет лёд. Острый нос против течения, наклонный, чтобы льдина на него наезжала и ломалась под своим весом. Эммм, назовём её ледорез. Какой угол, какой камень и какой ширины нос, я не знаю. — Я посмотрел на Леонардо. — Вот тебе и задача — узнать это.

Леонардо уже чертил прутиком по пыли жёлоб и опору, а за опорой стрелки воды, которые закручивались в вихрь.

— Вода за камнем крутится, — бормотал он. — Я видел на реке. Значит, подмывать будет сзади, за опорой… — он поднял голову. — Я могу пустить по жёлобу щепу вместо льда и смотреть, как она ломается об опору.

— Пускай щепу.

Он стёр чертёж ногой и начертил снова, с другим носом.

— Мне нужен Якопо, — сказал он, не поднимая головы. — Рисовать, как идёт вода. И Томмазо, лить опоры.

— Бери обоих.

— А тела?

— Тела никто не отнимает. Мост в перерывах.

— Будет время, — сказал Леонардо прутику. — Я мало сплю.

— Это я заметил.

Он кивнул и начертил третью опору.

Я постоял ещё немного, глядя, как он возится в пыли, и пошёл к дому. Дуга из жердей так и осталась стоять между камнями, с грузом посередине.

Леонардо догнал меня у калитки. Прутик он так и держал в руке, будто забыл про него.

— Станки, — сказал он. — Ты про станки не спросил.

— А что с ними не так?

— Пять собрал я сам, с Томмазо, — огорошил меня Леонардо. — Потом стал учить людей, и ещё пять они собрали без меня, по чертежам. Я к ним даже не подходил, только смотрел, как летает челнок. Чертежи у Глава, писал по-русски, Якопо проверял.

— А учил кого?

— Глав привёл шестерых. Сказал: этих, и никого больше. Я спросил почему, он не ответил.

Я усмехнулся. Шесть человек, которых Глав проверил до седьмого колена и которые никуда из Александрийска не денутся. Это дорогого стоит.

Также станок с летающим челноком стоил дороже всего полотна, которое он соткёт за год, и одноглазый понимал это лучше меня. Уйдёт один мастер в Литву, и через два года такие станки появятся по всей Ганзе.

— Косилки всё ещё ломаются, — сказал Леонардо сам, не дожидаясь вопроса, и поморщился. — Нож гнётся на кочках, пальцы на брусе вылетают. Люди Доброслава ездят по лугам с кузнечным возом и чинят на месте. Но даже ломаясь они косят больше травы, чем сотня мужиков за день. И, — сделал он паузу, — я уже представляю, что ещё можно сделать, чтобы поломок было меньше.

Я кивнул, промолчал и про себя прикинул, сколько сена даст это лето и сколько коней я смогу прокормить зимой.

— А ты сам? — вдруг спросил Леонардо. — Чем ты теперь займёшься, Дмитрий?

Хороший вопрос, но говорить, что я думал о том, как побыстрее заработать, не стал.

— Скажи, ты замечал, что если котёл с водой плотно накрыть крышкой и поставить на огонь, крышку начинает поднимать?

— Замечал, — не поняв, к чему я, ответил он.

— Это пар. Крышка весит фунт, и пар её поднимает, ты видишь это каждый день. А если крышка будет весить пуд?

Леонардо посмотрел на меня, и я увидел, как он думает.

— Если котёл крепкий, то и пуд поднимет.

— Поднимет. А теперь представь трубу, закрытую с одного конца. Вроде пушечного ствола, только шире. В трубе ходит пробка, плотно, как ядро в стволе. Это поршень. Снизу в трубу по другой трубе идёт пар из котла. Пар толкает поршень вверх. Понимаешь?

— Понимаю. Как ядро, только медленно.

— Медленно и ровно, — я отобрал у него прутик и начертил на земле котёл, трубу и цилиндр с поршнем. — Теперь второе. Поршень дошёл до верха. Закрываем пар и обливаем трубу снаружи холодной водой. Или брызгаем воду внутрь. Пар садится обратно в воду, а воды из пара выходит в тысячу раз меньше, чем было пара. Под поршнем становится пусто.

— И он падает?

— Его вдавливает воздух. Сверху на поршень давит обычный воздух, которым мы дышим, а снизу давить нечему. И воздух вжимает поршень вниз. С силой. Если труба в аршин шириной, силы хватит поднять груз в сотни пудов.

Леонардо присел на корточки над моим чертежом.

— Воздух давит? — спросил он. — На всё?

— На всё. На тебя, на меня, на эту землю и на воду в реке. Мы его не чувствуем, потому что он давит со всех сторон одинаково. А когда с одной стороны пусто, он показывает, что умеет.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю. Потом покажу, опыт простой: стеклянная трубка и ртуть.

— Когда?

— Когда отдам Доброславу чугун на трубу.

Он кивнул, и я дорисовал над цилиндром коромысло — длинное бревно на оси, как у колодезного журавля. Один конец к поршню, другой к штанге насоса.

— Поршень ходит вверх-вниз, коромысло качается, а на другом конце штанга тянет насос. Насос стоит в руднике и качает воду. В рудниках вода главная беда, глубже десяти саженей не спустишься, всё заливает. Такая машина будет качать день и ночь, пока в топке горит огонь.

— А потом? — спросил Леонардо.

— Потом колесо. Коромысло через тягу крутит колесо, а колесо крутит, что хочешь. Мельницу, стан, пилу, молот. Без реки. Поставил машину посреди степи, где воды на сто вёрст нет, и у тебя мельница.

Он молчал, и я видел, что про мост он уже забыл.

— Сколько