Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Форму надо было возвращать. Руки стали как у подростка, которым я сюда попал тринадцать лет назад.

Двор у меня большой, и я решил сделать десять кругов. На десятом я остановился и упёрся руками в колени.

Отжался я двадцать раз, и последние пять шли через боль в плечах. На выпадах бедро тянуло по шву, но держало. Потом я взял у крыльца палку, которой дворовые подпирали ворота, и погонял её на все восемь ударов, как гонял когда-то саблю.

Нува вышла к колодцу с ведром, когда я заканчивал. Она посмотрела на меня и на мокрую рубаху и покачала головой.

— Рано, — сказала она.

— В самый раз.

— Рано, — повторила она, набрала воды и ушла в дом.

Через полчаса я вернулся домой, облился у крыльца из бадьи, рубаху при этом оставил на себе, и переоделся в сухое наверху. Олена снова спала. Пульс у меня был под сотню и успокоился он только к завтраку. На завтра я положил себе два круга сверху, а отжиманий прибавлять по пять в неделю.

Дети поднялись, когда солнце встало над стеной.

Первой прибежала Аня, босиком и с косой набок, и повисла у меня на шее. За ней пришла Анфиса, умытая и заплетённая, и встала рядом. Юра спустился последним, с детской саблей из Сарая за поясом.

Нурбану ждала в сенях. Я позвал её, она вошла, и дети замолчали.

— Это Нурбану, — сказал я. — Она будет жить у нас и учить вас языкам. Турецкому, греческому, а дальше посмотрим.

— А зачем? — спросила Аня.

— Чтобы вы понимали, о чём говорят купцы, когда думают, что их никто не понимает.

Анфиса эту мысль оценила сразу, я увидел это по лицу.

Нурбану чуть наклонила голову и сказала детям два слова. Первое было турецкое — «гюнайдын», доброе утро, я его узнал в дороге. Второе греческое — «калимера», и его я не знал.

— Гю-най-дын, — повторила Анфиса по слогам.

— Гюнайдын, — сказала Нурбану и улыбнулась ей.

Аня сказала «калимера» без запинки и тут же спросила, как будет «каша». Юра молчал и держался за саблю.

Олена спустилась с Ариной на руках, когда на стол уже несли. Она пошла к дальнему концу стола, к детям, где сидела при моих девочках все эти три года, как нянька. Я встал, взял её за локоть и усадил рядом с собой, по правую руку, где сидит хозяйка. Олена подняла на меня глаза, и уши у неё покраснели, но спорить она не стала. Арину положила в люльку у стены, и Аня тут же пододвинула к люльке табурет.

Князь Бледный вошёл в горницу, когда мы уже сидели. Он ночевал в гостевых покоях и в дверях постоял, держась за косяк. Посмотрел на Олену рядом со мной, потом на меня. Ничего не сказал, перекрестился на образ и сел напротив. Аня тут же перебралась к нему под руку, и он положил ладонь ей на голову.

Потом дверь хлопнула, и в горницу влетели Ива с Иваном-младшим. Иван держал вторую саблю из Сарая и размахивал ею над головой, и Глафира, которая вошла следом, отобрала её прямо на пороге. Григорий вошёл последним, пригнув голову под притолокой, и сел рядом с князем.

За столом стало шумно. Иван требовал саблю обратно и получил от Глафиры ложкой по лбу. Ива рассказывала Глафире про Рязань, где мы по дороге стояли у князя, и про перстень, что подарила ей тамошняя княгиня, и перстень разглядывали все по очереди. Григорий спрашивал у меня через стол во сколько выходим к мастерским, и я отвечал, что после каши. Юра ел и смотрел в миску. Нува ходила за спинами и подкладывала. Глафира спросила кланяется ли уже Марфа своему Олеговичу, и Ива ответила, что Марфа кланяется одному мне, а Ратмир носит воду и ждёт грамоту, которую ему не выправили пока в Москве. Григорий засмеялся так, что Иван уронил ложку.

Я смотрел на Юру.

Князь сидел напротив него, через стол, и Юра за весь завтрак ни разу не поднял глаз в его сторону. Он смотрел на меня, на Аню, на дверь, на люльку. князь потянулся за хлебом и рукав его прошёл над Юриной миской, мальчик отодвинулся.

Андрей Фёдорович это видел. Я заметил, как он посмотрел на Юру один раз, долго, потом взял хлеб и стал есть. Больше он в ту сторону не смотрел и ни о чём не спросил.

Я тоже промолчал. Говорить об этом за столом было не место, да и не мне.

Когда стали расходиться, я попросил Нуву и Нурбану остаться.

Горница опустела быстро. Григорий увёл князя смотреть пистольную мастерскую, Глафира с Иваном ушли домой, Ива убежала к Барсу, своему коню, а Олена пошла наверх прилечь и оставила Арину в люльке под присмотром Нувы.

— Ключница в доме нужна, — сказал я. — Олена мать моего ребёнка, и она не может быть ей. Нува, я думал про тебя.

Нува покачала головой раньше, чем я договорил.

— Нет. Я не хочу ничего не менять. Я с детьми, Арина маленькая, Аня тоже. Ключи пусть другая.

Я посмотрел на Нурбану.

— Тогда ты.

Она не удивилась. Я подозревал, что про ключи она подумала раньше меня, ещё в дороге.

— Ты меня совсем не знаешь и… — успела сказать она.

— Ты спасла мне жизнь. Так что, — сделала я паузу, — служи верой мне, и ты ни в чём не будешь испытывать нужды.

Она кивнула, у неё расправились плечи.

— И ещё, — сказал я. — Нурбану здесь будут выговаривать через раз, а каждая баба на дворе спросит из каких ты татар. Для дома и для людей нужно русское имя. Придумай сама, носить его тебе.

Она думала с минуту. Нува стояла у люльки и качала её ногой.

— Нур, — сказала Нурбану, — по-нашему и по-арабски значит «свет». Я хочу, чтобы свет остался. — Она подняла глаза. — Светослава.

Я повторил про себя. Светослава. Имя было длинное, но звучало красиво… и Орда с Синопом (откуда была родом Нурбану) в нём не слышались. Правда, Святослава на Руси знали, Светославу ещё нет.

— Светослава, — сказал я вслух. — Пойдёт. Для дома и для людей. Крещения это не касается, это дело твоё и владыки.

— Я поняла.

— Ключи у Олены заберёшь сегодня.