Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Она кивнула и вышла. В дверях обернулась, поклонилась в пояс, как кланялась мне служанкой в Рязани, и сказала «гюнайдын», уже мне. Я не сразу понял, что это она так шутит и что служанка кланяется в последний раз.

Нуву я попросил сесть.

Она села на край лавки и сложила руки на коленях. В Лоа, и ни в каких духов я не верил, но у меня возник вопрос и мне хотелось его прояснить.

— Нува, ты мне, помнится, говорила, что Лоа и духи не властны надо мной.

— Они властны над всеми, — сказала она сразу. — Но они больше не будут вмешиваться в твоя судьба. Я сказала так.

— Хорошо, — ответил я. Разницу я понял: от меня она их отвела сама, и цену за это я помнил. — Тогда объясни мне, почему у меня снова родилась девочка?

Нува кивнула, словно ждала этого вопроса с вечера.

— Потому что ты не провёл ритуал. Союз. Пока ты не преклонять колено со своей избранницей в святом месте, у тебя будут рождаться девочки.

Преклонить колено в святом месте я понял по-своему: венчаться в храме.

Она прикусила губу, и я понял, что это ещё не всё.

— Что ещё?

— Твоя избранница должна не знать мужчин.

— Чего? — я сел прямее. — Это обязательно?

Мария, Великая княгиня, с которой у нас шли разговоры о браке, и Олена, мать Арины, отпадали обе.

— Нет, — успокоила меня Нува. — Союз духи примут с любой. Но сильные мальчики будут только от той, что мужчин не знала, и только если сначала преклонить колено в святом месте.

Я перевёл дух, и тут до меня дошло, что успокоила она меня зря.

— Блять, — произнёс я. Нува сделала вид, что ничего не слышала. Она смотрела на люльку.

— Так, вернёмся к Марии, — продолжил я. — У неё от меня могут родиться мальчики?

— Да. Но они будут слабыми. У них будет гораздо слабее дух, чем у тебя.

— А если я Олену возьму в жёны?

Нува покачала головой.

— Сначала преклонение колена в святом месте, первая кровь, и только в таком порядке.

— Ясно, — сказал я.

Почему я ей верил, я не знал. Ничего из её слов нельзя было проверить, а я привык проверять всё. Но всё таки сидел и верил.

— И что, совсем ничего нельзя сделать?

Нува отвела взгляд.

— Можно.

Я приподнялся.

— И что же?

Она посмотрела мне в глаза.

— Тебе лучше не знать. Ты на это никогда не пойдёшь. А если решишься, то погубишь свой дух.

— О как, — сказал я. — Умеешь заинтриговать. Говори, что такое страшное я должен сделать?

— Убить отца. И первенца.

Я нахмурился и увидел, что держу край стола. Отец у меня был один, Григорий, и я в самом страшном сне не мог представить, что у меня поднимется рука совершить такое злодеяние. Первенцем была Анфиса, и у меня просто сама мысль потерять её… это было страшно.

Я разжал пальцы.

— Да… лучше бы я не спрашивал у тебя.

— Ты попросил, я сказала.

Она поднялась из-за стола и вышла.

Я посидел ещё немного. Про отца и про первенца я выкинул из головы, там и думать было нечего. А вот про наследника я задумался крепко. Три дочери, и ни одна из них, как сказал бы князь, род не примет. Верить Нуве или нет, я не знал. Вся эта мистика была для меня слишком выдуманной, в моём прошлом веке таких, как Нува, показывали по телевизору за деньги. Вот только в прошлый раз, с Алёной, она знала про беду заранее и промолчала, а после сказала какую цену взяли и за что: жену и нерождённого сына в плату за отца, которого я спас. Но Григорий не был причиной их гибели. Просто на Суре, со слов Нувы, я окончательно изменил историю. И именно поэтому духи разозлились на меня.

Из-за чего я лишился сына, Сашки… он умер, не родившись, вместе с Алёной.

Тяжело вздохнув, я пошёл к Леонардо.

Дом итальянцев стоял за колодцем, в сотне шагов от моего. Прасковья развешивала во дворе бельё и меня не услышала. Зато услышал Томмазо. Он вышел на крыльцо в кожаном фартуке, с улыбкой до ушей, и сказал по-русски.

— Боярин, Леонардо с рассвета тебя ждёт, листы по третьему разу перекладывает.

Сказал он это без всякого выговора, чисто, как говорят на Суре. Я остановился. Вчера у ворот я видел его в толпе, но говорил со мной один Леонардо. И, если мне не изменяет память, осенью Томмазо не стремился учить новый язык.

— Кто тебя так выучил?

— Госпожа Мин, жена одноглазого, — ответил он. Я понял, что он так прозвал Глава.

В этот момент выбежал худой Якопо с пятном краски на щеке и поклонился. Я спросил его про живот, и он похлопал себя по правому боку. Шов после того, как я вырезал ему аппендицит осенью, держал. По-русски он говорил чуть мягче Томмазо и путал только ударения. Было очевидно, что времени даром эти двое не теряли.

Леонардо вышел последним.

— Чем занят? — спросил я Томмазо.

— Кузницей. У Ерофея.

— Кузницей, — фыркнул Леонардо. — Он тебе так и скажет, кузницей. Боярин, он поставил у второго жёлоба молот. Колесо там крутит вода с плотины, на валу кулачки, кулачки поднимают хвост рычага, и молот на другом его конце падает сам, сорок раз в минуту, пока идёт вода. Двое у наковальни тянут полосу под кирасу за час, раньше тянули полдня.

Томмазо пожал плечами, и Леонардо продолжал.

— И напильники. Их секли вручную, и у Ерофея на хороший напильник уходил день. Томмазо сделал станок от того же колеса: заготовка в каретке, каретка идёт по винту на один зуб за удар, молоточек бьёт по зубилу, и насечка ложится ровно, как по линейке.

Я слушал и смотрел на Леонардо. Молот на кулачковом валу ставили и в Европе. А каретку на винте Леонардо мог увидеть только у себя в голове. Томмазо был литейщик и кулачный боец, руки у него