Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Тут я на неё посмотрел.

— Рязанскому князю дали пять лет льготы. Мне не дают и срока.

— Срок тебе дают. Ты его не берёшь.

— Дмитрий, — Шуйский отошёл от окна и встал между нами, — давай без горячки. Дума соберётся через три дня. Добычу и полон разделим, твоя доля будет первой.

— Алексей Васильевич, вся добыча на всех тянет тысяч на пять, и ты это знаешь. Мою долю я возьму, спасибо. Только и вся добыча шестой части долга не покроет.

— Ты ж сам купец, — вздохнул Шуйский. — Знаешь, как бывает. Ждёшь ладью с товаром, а она пришла пустая.

— Знаю. Тогда купец идёт к тем, кому должен, и говорит: «Ладья пустая, вот что я могу дать вместо серебра». А мне говорят: подожди тридцать лет.

— Так не решают, — сказала Мария и злилась она, кажется, на себя. — Не с порога.

— Правильно, не с порога. Я вчера приехал, и двух дней не прошло, как мне сказали, что денег нет. Я еду в Александрийск. У меня там дочь, которую я ещё не видел. Подумайте. Если не одумаетесь, скидки кончатся, и церковные тоже.

Я поклонился Ивану в пояс, как утром. Он посмотрел на меня растерянно, потом на мать, и промолчал.

Варлаам благословлять меня второй раз не стал.

Уже у двери, когда я взялся за кольцо, Мария сказала мне в спину.

— Дима.

Я не обернулся и вышел.

За дверью кто-то заговорил, но слов я уже не разбирал. На крыльце стоял Прохор с мерином в поводу.

— Домой, боярин?

— Домой поедем утром. А сейчас едем на подворье к Бледным.

На подворье Бледных меня ждали.

Мерина я осадил у самого крыльца, так что он присел на задние ноги, и повод не глядя бросил Прохору, и тот легко поймал его. Григорий и Андрей Фёдорович уже стояли на крыльце вдвоём, и по тому, как князь держался за столб, я понял, что начали они без меня.

— Проходи, — сказал тесть. — Стол накрыт.

В горнице горели две свечи. На столе стояли пироги, холодная телятина, солёные грибы и жбан с мёдом, а возле жбана две чарки, обе пустые. Третью принесли, когда я сел.

Меня накормили. Только за столом я понял, что с утра ничего не ел кроме трёх ложек кутьи и рассола. Оба на меня посматривали. Оба почти одновременно наклонили головы и задумчиво посмотрели на меня, потом переглянулись раза три, хмыкнули огладили бороды и стали ждать. Я же делал вид, что занят телятиной.

Когда я отложил ложку, Григорий тут же спросил.

— Ну-у, успокоился? Теперь рассказывай, что произошло.

— С чего ты взял? — спросил я.

Ответил Андрей Фёдорович.

— Ты себя со стороны не видел. Влетел, а из глаз молнии мечут. Будь перед тобой враг какой, ты бы его одним взглядом прибил.

Я отпил квасу и рассказал.

Рассказывал коротко и своими словами. О том, что в казне четыре тысячи двести рублей серебром, и что Великая княгиня мне должна тридцать две тысячи семьсот, и долг этот «отложен». Что Шуйский предложил отдавать по тысяче в год, а Иван сказал, что я и так богат — мол, казна бедней меня. На этом месте я стукнул чаркой по столу, и Григорий молча подвинул ко мне квас. Рассказал и про условие, которое я поставил: серебром или землёй с мастерскими, по счёту, а если откажут, казна станет покупать у меня всё по общей цене. Варлаам на это сказал «гордыня», а Мария сказала «стращаешь».

Григорий хмыкал в усы и крутил чарку. Князь слушал внимательно, не перебивая, и смотрел на меня поверх стола. Когда я закончил, он сказал.

— А чего ты ждал? Что тебе вот так всё вернут?

— Вообще-то да! — возмутился я.

— Тише ты, тише, — усмехнулся тесть. — Уж кто-кто, а я за тебя в этом вопросе. Но просто понимать ты должен, что в поход ты слишком много денег потратил. Кухни твои, кузницы, продовольствие, лекари…

— Так я таким образом людей сберёг и…

— Вот именно, ты людей сберёг, и перед Богом твоя совесть чиста. Но ты уж извини за прямоту, — он сделал паузу. — Боярам и престолу от этого какой толк? Что, на Руси людей мало? Бабы ещё нарожают.

Я открыл рот, и он поднял ладонь.

— Молчи. Я знаю, что ты скажешь. Сам я так не думаю. Я своих дружинников по именам знаю, которые легли, и жён их знаю, и кому сколько даю на хлеб. — Он налил себе и не выпил. — Только я один такой, Дмитрий, и то не весь. А ты сейчас хочешь, чтобы так считала вся Дума.

Он загнул палец.

— Казна пустая. Сам знаешь, Ощера за каждую копейку удавится. А тут у него всего четыре тысячи на всё княжество, и половина из этого на жалованье. Отдаст тебе Мария всё, а завтра ей нечем будет платить Ближней сотне.

Загнул второй.

— Ивану четырнадцать. До венчания на престол он должен показать Думе, что хозяин в Кремле он, а мать при нём советчица. Если первым делом он отдаст тридцать тысяч одному боярину, Дума скажет, что мальчик пляшет под дудку Строганова. А что Строганов с его матерью… про это, Дмитрий, тоже скажут.

— Он мне ничего не должен показывать.

— Думе должен, — князь кивнул в сторону Кремля. — Бояре считают серебро и места на лавке. Людей они считают только в своих вотчинах, да и то сохами. А ты глава Думы и главный воевода, у тебя каменные стены и тысяча курмышских в кирасах. Ты сильнее иных князей, и это их пугает. Вернёт престол всё одному, и завоют остальные. Холмские, Оболенские, Стародубские, все, кто ходил в поход на свои и вернулся ни с чем.

Он помолчал и отодвинул от себя полную чарку.

— И ещё запомни. Кто много должен, тот сначала стыдится, а потом начинает ненавидеть того, кому должен. Я это видел при трёх великих князьях. — Он посмотрел на меня. — А тебе Москва должна столько, сколько не была должна никому. Вот и прикинь, как на тебя теперь