Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль
— Дальше.
— Дальше пшеница, и тут странное. — Казначей перевернул лист. — По всем моим расчётам, столичная знать должна сейчас выть в голос, ведь белой муки в державе нет четвёртый месяц, а эти люди без белого хлеба за стол не садились отродясь. Воя нет. Тихо. Обители с весны пекут какой-то ржаной хлеб нового завода, Патриарх велел звать его государевым, и хлеб этот, доносят, таков, что бояре его на пирах ставят без стыда. Что они творят с этой рожью, дознаться не выходит: пекарни монастырские, чужих туда не пускают на версту. Хлебная статья пока жива, но она тает, государь. Не разом, как соль. По капле. Это, если угодно, хуже.
— Он и этому их выучил, — сказал Рогволд.
Вопроса в его словах не было, и отвечать ему не стали. Гюрята предсказал это в этом самом кабинете, при всех, слово в слово — «научит их печь из ржи так, что про пшеницу забудут». Рогволд тогда поблагодарил старика за острый язык и в глубине души не поверил. Выходило, что старый лис глядел в воду, а он, Рогволд, — в собственные книги.
— Теперь серебро, — сказал Милован и впервые за доклад замялся, подбирая слова, чего с ним не случалось на памяти Рогволда вовсе. — С серебром, государь… Понимаете, серебро им перекрыто наглухо, тут всё держится. Рудников у них нет, монеты чеканить не из чего, расчёты должны были встать намертво. И они встали. А торговля — не встала.
— Так не бывает, Милован.
— Я тоже так полагал. — Казначей вынул из книги сложенный лист и развернул его на столе бережно, как своё завещание. — Извольте. Куплено моим человеком в Копани за настоящие деньги.
Рогволд подошёл и взял лист. Бумага была плотная, печать тиснёная, глубокая, вязь строгая и разборчивая: Гостиная сотня, общий заклад, имя и число.
— Их Сотня выдаёт такие грамоты под общий купеческий заклад, — говорил Милован, пока государь поворачивал лист к свету. — Грамота ходит из рук в руки заместо монеты. Купец берёт её у купца, потому что за печатью стоит Демидов, а Демидову верят больше, чем серебру, — серебро, говорят, воры чеканят тоже. Товар едет, расчёты идут, а монета лежит себе в одном подвале и никуда не выезжает. Я эту бумагу три дня считал так и этак, государь. Выходит, что они сделали себе деньги из бумаги, печати и доверия. И перекрыть им это я не могу, потому что доверие, — он развёл руками, — доверие через границу не возится и на заставе не отбирается.
В кабинете стало тихо, только чайки кричали над бухтой. Рогволд положил грамоту на стол и выровнял её по кромке, аккуратно, двумя пальцами. Вещь, лежавшая перед ним, убивала его третью четверть — и была, если судить честно, сделана превосходно.
Он отошёл к карте и постоял перед ней, заложив руки за спину. Север лежал прошитый синими жилами рек, и где-то там, в зелёной глуши между столицей и Вольным Градом, ездил сейчас по дорогам человек, которого Рогволд ни разу в жизни не видел. Марка стояла на трёх словах: им некуда деваться. Соль была первым словом, и первое слово умерло на Гремячем ключе. Хлеб был вторым, и второе таяло по монастырским пекарням. Третье слово держали сейчас за горло бумагой с чужой печатью. Мелочи не ложатся кучей сами — эту кучу складывали одни и те же руки.
— Будь здесь Ставр, — сказал Рогволд, не оборачиваясь, — он бы уже предлагал мне нож. Избавь меня от этого разговора, Творимир.
— От этого разговора, государь, нас всех избавили ещё у Одоевских, — сказал Творимир. — Разрешите, я напомню, как это выглядело, потому что воевода до сих пор рассказывает это себе по-своему.
Рогволд кивнул, не отходя от карты.
— Мы собрали тогда восемь десятков наёмной стали. Не ватажников с дрекольем — людей, которые умеют работать строем и ценятся на вес серебра. Потом мы переправляли их тайными тропами, по двое, по трое, с товаром и без, и вся наша спящая сеть в державе поднялась, чтобы их собрать, укрыть, вооружить и вывести к месту. Восемь десятков, государь, против повара с горсткой дружинников на чужом дворе. Я подписывал эту роспись и считал её самой надёжной бумагой из всех, что составил за жизнь.
— Я помню, что ты её подписывал.
— Потому и напоминаю. — Творимир остался стоять. — Повар не побежал и не заперся в усадьбе, где его выкурили бы огнём. Он составил телеги в кольцо, посадил внутрь одоевских мужиков с рогатинамии владычников. И восемь десятков отборной стали умывались кровью об этот воз-городок. А потом им в спину ударили конные. Князь, государь. Великий Князь Севера ехал к повару в гости с одним десятком и с этим десятком вошёл наёмникам в тыл, как нож. Ушёл главарь и с ним человек пять. Остальные лежат у Одоевских под общим курганом.
Милован тихо отложил перо.
— И вот теперь посчитайте вместе со мной, государь, что мы отдали за этот курган. — Творимир говорил без выражения, и от этого выходило страшнее. — Сталь — вся. Такую не нанимают дважды, по рынку уже пошёл слух, что на Севере за повара платят смертью, и цены встали такие, что дешевле купить галеру. Сеть — вся. Сидельцы, которые собирали этот налёт, засветились на нём до последнего человека, и теперь Оболенский снимает их с нитки по одному, как сушёные грибы. Я не жалуюсь, государь, я объясняю, почему у меня пропадают люди. Они пропадают, потому что мы сами привязали их к этому делу. Нож мы уже пробовали. Лучший, какой был. Повар его сломал о телеги.
— С горсткой людей, — сказал Рогволд.
— С горсткой людей, — подтвердил Творимир. — И вот это, государь, беспокоит меня больше всей арифметики.