Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— И шестое. — Пальцы кончились, я положил на стол вторую ладонь. — Лечебное. Отдельный ряд, без веселья, по строгой мере. От желудка, от грудной болезни, для ран. Отец Савва?

— Лечебница в Бобровке, — Савва положил на стол тяжёлые ладони. — Боярином ставлена. Вторая строится в Вольном Граде, поболе будет. Возить туда нечего, мать, потому что сборы по державе собираем с миру по нитке, у кого какая бабка в селе жива осталась. Церковь за добрый травник заплатит и спасибо скажет. Владычники по приходам развезут — а приходов у Церкви больше, чем у Гостиной сотни лавок.

Стало тихо. Семья смотрела на меня, на Савву, на собственную бабку, и по лицам было видно, как в головах медленно, со скрипом поворачивается представление о том, чем они, оказывается владели. Серафима Игнатьевна шевелила губами. Она считала.

— Это что же выходит, — сказала она наконец. — Шесть товаров?

— Шесть рядов, — поправил я. — Товаров больше, потому что на каждый ряд несколько разновидностей. Ряды сменяют друг друга по времени года, и обоз идёт гружёным круглый год.

— Погоди, милок, погоди, — бабка подняла ладонь, и я замолчал. Она сидела очень прямо, и глаза-шилья ходили по столу, будто она уже расставляла по нему склянки. — Под горькую у меня травы есть. Под красную — думать надо, но слажу. Под тёмный твой — есть, годами собрано. Чайный да лечебное я и так делаю, только меры записать. А вот скажи ты мне одно…

Она повернулась ко мне.

— Это ж сколько рук надо? Я одна. Мне семьдесят первый год, бесноватый. Ты мне тут торговлю на всю державу рисуешь, а делать её кто будет — я да грабли?

Вопрос повис над столом. Правильный вопрос, самый правильный из всех, и задала его единственная, кто должен был. Я уже открыл рот, но тут от телег к нам подъехала тачка, а на тачке, сияя, восседал Гришка верхом на двух бочонках.

— Прикатил! — доложил он. — Обе! Я сверху сидел, чтоб не скатились!

— Сейчас, Матрёна Власьевна, — сказал я, — я тебе сначала покажу, на чём вся эта торговля будет стоять. А потом отвечу про руки. И ответ тебе понравится.

Бочонки вкатили под липы и поставили на попа. Один был клеймёный, с выжженной по торцу вязью «Засекинский. Медовый», второй попроще, без клейма. Гришка стоял при них гордый, будто сам их выгнал, выкатил и породил.

— Чарки чистые, — попросил я. — Две. И воды кувшин.

Серафима Игнатьевна поднялась сама, не доверив такое дело пустому двору. Пока она ходила, Аникей Петрович кружил возле клеймёного бочонка, наклонялся, читал вязь по складам и трогал её пальцем.

— Засекин, — бормотал он. — Ерёма Гаврилыч. Я ж его помню по ярмаркам, у него мёд всегда жидковат был, грешным делом… А тут вон чего. Клеймо своё. Это сколько ж у него теперь…

— Много, — сказал я. — И будет больше. Год назад над ним весь уезд посмеивался, Аникей Петрович. Запомни это. К разговору ещё пригодится.

Я нацедил из медовой. В чарке она была чистая, как слеза, только по стенке тянулась маслянистая нитка. Я подал чарку бабке.

— Пить не спеши. Сначала так посмотри.

Бабка недоверчиво взяла чарку двумя пальцами. Поднесла к глазам. Понюхала издали — и дёрнулась.

— Свят… — она отстранила чарку на всю руку, проморгалась. — Горит! Внутрь-то её как⁈

— Каплями. Или разводя. Но пить её — дело десятое. Ты носом ещё раз, только тихонько, по краю.

Бабка зашла носом с подветренной стороны. Посидела. Принюхалась ещё.

— Мёд слышу, — сказала она удивлённо. — Самый дух медовый, а самого мёда нет. Как это?

— Это Засекин из мёда огонь выгнал. Вся сладость сгорела, дух остался. А теперь гляди главное.

Я отобрал у неё чарку и повернулся к Устинье. Девица сидела тише воды, но глаза у неё были такие, что в них можно было смотреться.

— Устинья. Сбегай в дальнюю сушильню, принеси дягилевого корня. Щепоть, не больше.

Устинья сорвалась с лавки раньше, чем батюшка успел кивнуть. Бабка посмотрела ей вслед с интересом.

— Гляди-ка. Она у нас в сушильню третий год не заглядывала. Дорогу-то найдёт?

Дорогу Устинья нашла. Вернулась она бегом, румяная, с корнем в горсти, и даже угадала — взяла из дальнего угла, из тех самых связок. Бабка приняла корень, понюхала, одобрительно хмыкнула, и девица зарделась так, будто её похвалили при всём честном народе.

— Теперь смотри, Матрёна Власьевна. Все смотрите.

Я растёр щепоть корня в ложке, высыпал на дно чистой чарки и капнул сверху из медовой бочки. Три капли, не больше. Накрыл ладонью, покатал, подержал. Савва справа следил за моими руками, как за фокусником: с интересом и готовностью перекреститься.

— Нюхай.

Бабка наклонилась к чарке. И замерла.

Я знал, что она унюхала. Слабый мёд берёт у дягиля верхний аромат, самый простой. Огненная вода взяла всё: корневую горечь, тёмную пряность, тот холодный след, что держит её «Вечёрку», — всё разом, в полную силу, будто трава всегда говорила шёпотом, а тут ей впервые позволили крикнуть.

Бабка не разгибалась долго. Когда она подняла голову, лицо у неё было строгое, почти сердитое.

— А ну, ещё раз, — потребовала она. — С мятой.

Сделали с мятой. Потом со зверобоем. Потом с чем-то бурым и свирепым, что бабка самолично принесла из сушильни. Оно пахло так, что Сева на своём краю подобрался. После четвёртой пробы бабка молча забрала у меня ложку. После пятой — отодвинула меня плечом от бочонка. Я не сопротивлялся. За столом стало тихо, только бабулька тёрла, капала, нюхала и бормотала себе под нос имена трав, словно старых знакомых перечисляла, которых внезапно встретила в богатом доме.

— Марфуша, — не выдержала она на седьмой пробе, сунув чарку Марфе. — Ну-ка ты. У тебя нос молодой.

Марфа понюхала и зажмурилась.

— Как у бабушки моей, — сказала она счастливо. — Зверобойная, на вине которая. Только у бабушки она была… ну… шёпотом. А эта в голос.

— В голос, — повторила бабка. — Вот то-то и оно, что в голос.

Тем временем на дальнем торце назревала своя беда. Аникей Петрович, оставленный без пригляда, давно уже цедил из хлебного бочонка — «только спробовать,