Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Бери, матушка! — вдруг хором сказали Аникей Петрович и Серафима Игнатьевна, переглянулись и сконфузились оба.

— Цыц, — машинально ответила бабка, но было видно, что мысли её заняты другим. Она сидела очень прямо и смотрела куда-то поверх сушилен.

— А можно… — Марфа набрала воздуху и выпалила: — А можно я тоже? В ученицы? Я травы люблю, я быстро, я у бабушки всё переняла, что было, только у неё мало было, а у вас вон сколько!..

Бабка повернулась к ней. Оглядела — румянец, умоляющие глаза, нос, который давеча угадал зверобой.

— Тебя, — сказала она, — первую возьму. У тебя рука добрая, я такое сразу вижу.

Марфа просияла так, что за столом посветлело. Устинья смотрела на неё, на бабку, на меня — и в голове у неё явно что-то варилось. Я это заметил. И не стал трогать. Такое должно дотрещать само.

— С долей решим просто, — повернулся я к хозяину. — Как у всех в Синдикате: лист, роспись, ваше сырьё и ваш труд — наша наука, стекло, бочка и торг. Серафима Игнатьевна посчитает.

— Посчитаю, — пообещала Серафима Игнатьевна таким тоном, что Сева на своём краю крякнул с уважением.

— Ну а теперь — итог. — Я поднялся. За столом подобрались все, даже Гришка перестал дышать над мятной чаркой. — С завтрашнего дня начинаем два дела. Первое: разрабатываем товарный ряд — все шесть линеек, по порядку, с пробами, с мерами, и с записью. Второе: ищем тебе учеников, Матрёна Власьевна. Дунька, Марфа — это начало. Пройдём по уезду, спросим по приходам — отец Савва поможет, попы в сёлах знают, кого можно приобщить к делу. Через год у тебя будет школа. Через три — твою науку будут разливать по всей державе, и на каждой склянице, — я кивнул на клеймёный бочонок, — будет стоять ваше имя, как у Засекина стоит его. Ну и людей набирать надо, чтобы все это делать, смешивать и готовить.

Я сел. Стол молчал.

Бабка не отвечала долго. Она обвела глазами своих, и каждого подержала во взгляде по отдельности. Семьдесят лет жизни и невыслушанных слов уместились у неё в три.

— А я говорила, — сказала бабка.

— Говорила, матушка, — убитым голосом согласился Аникей Петрович.

И это было самое чистое признание сделки.

Кречет прилетел на рассвете, и сокольничий принёс футляр, не дожидаясь, пока государь позавтракает.

Рогволд принял костяную трубку и некоторое время держал её на ладони, не вскрывая. Третья птица за месяц. За восемь лет Хрипунов жёг дорогую почту всего дважды, и обе новости тогда стоили птицы. Теперь посол гнал кречетов, как мальчишка голубей, и это само по себе было знаком — худшим из всех.

За окном лежала бухта. Лес мачт стоял в ней так же густо, галеры грузились у дальних причалов, барки терпеливо ждали очереди к весам. Всё было на месте, работало и приносило деньги. Рогволд смотрел на своё богатство дольше обычного и поймал себя на том, что пересчитывает его взглядом, словно вечером ему садиться играть в кости.

К полудню он собрал обоих. Милован пришёл с книгами и разложил их на столе в своём вечном порядке, который не менялся лет двадцать. Творимир занял место у стены, откуда видно и дверь, и лицо государя, и сложил руки на тонкой папке. Рогволд разлил вино сам, по три пальца, и остался стоять у окна.

— Докладывайте по росписи, — сказал он. — Худшее вперёд.

— По росписи не получится, государь, — отозвался Творимир от стены. — Худшее нынче всё. Откуда ни начни, кончится одним и тем же человеком.

— Тогда начни с ватаги. Я за неё заплатил, хочу знать, что купил.

— Купили вы, государь, тишину. — Творимир раскрыл папку, но смотрел поверх неё. — Сорок человек сошли с тракта и растворились, как соль в ухе, вместе с задатком. Обоз дошёл до столицы целым, до последней подводы. Человечишко, через которого платили, явился в условленное место, забрал остаток серебра, поблагодарил и тоже растворился. Я послал за ним двоих присмотреть, куда понесёт деньги. Эти двое не вернулись. Потом перестал писать мой человек на волоках. Потом замолчал второй, в самой столице, из старых, проверенных. — Он аккуратно закрыл папку. — Сети больше нет, государь. Оболенский спрашивает быстро и без разбора чинов, и спрашивает он, заметьте, в правильных местах — будто кто-то водит его по нашим адресам с фонарём. Хрипунов молит новых людей не слать. Пишет: это теперь что дрова в чужую печь кидать. Сгорят, а греть будут не нас.

Рогволд отпил вина и ничего не сказал. Про печь было сказано точно, у посла всегда был глаз на такие вещи.

— А сам повар, стало быть, доехал.

— Доехал, государь. И как доехал. — Творимир позволил себе паузу, которую просвещенный человек назвал бы артистической. — Всю дорогу держава считала его покойником. Розыск, заставы, скорбный обоз с осиротевшими поварятами. А на Совете, в самый разгар крика о соли, он вошёл в палату своими ногами, с доской в руках, а на доске хлеб и солонка. Поклониться, пишет Хрипунов, не изволил. Сказал боярам: хлеб да соль вам. От покойничка.

Милован поперхнулся вином и долго, старательно откашливался в кулак. Рогволд стоял у окна неподвижно. Он честно, по отцовской науке, промывал услышанное от первой злости, потому что злость — глина, а на дне, под глиной, лежало кое-что потяжелее. Человек, которого заказали на тракте, не спрятался, не побежал под княжью руку за правдой, не стал искать убийц. Он молча доехал, выждал самый громкий час — и вошёл в полную палату с шуткой о собственной смерти, заготовленной, надо полагать, ещё в дороге. Хладнокровие такой выдержки Рогволд встречал только по утрам, в зеркале.

— Ну, хорошо, — сказал он и повернулся к столу. — Повар жив, сеть сгорела, деньги пропали. Это я понял. Теперь ты, Милован. Порадуй.

Казначей посмотрел на него так, словно его попросили спеть на похоронах.

— Радовать, государь, нечем, а докладывать — вот. — Он открыл верхнюю книгу и повёл пальцем по столбцу, хотя цифры эти, судя по глазам, стояли у него не в книге, а под веками. — Начну с соли, с неё всё и посыпалось. Варница у них встала